Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

Того, кто отправлялся на юг, в сторону Воронежа, я вычислял долго. Нашёл мужика лет сорока, с красным от ветра лицом, который увязывал тюки на санях.

— На юг путь держишь, мил человек? — спросил я, подходя.

— А тебе какая печаль? — буркнул он, не оборачиваясь.

— Печаль простая. Весточку передать надо. До Воронежа, а там на Дон переправят с оказией.

Ямщик выпрямился, окинул меня взглядом.

— Государеву почту везу. Не положено частные цидульки брать.

Я молча достал приготовленные пятнадцать копеек из кармана. Серебро сверкнуло на ладони на зимнем солнце.

Глаза ямщика сузились.

— Не положено… — повторил он медленнее, озираясь по сторонам. — Но коли нужда великая…

— Великая, — кивнул я. — И срочная. Письма важные. В одном — про службу государеву речь, в другом… про жизнь душевную.

Я вложил ему в руку свернутые листы, а поверх насыпал монет.

— Ладно, — он спрятал всё это глубоко за пазуху тулупа. — Довезу. Передам на заставе. Там казаки часто бывают — с оказией до Дона дойдёт.

— Смотри, не потеряй. Головой ответишь.

— Обижаешь, служивый. Ямщик слово держит.

Я смотрел, как сани выезжают со двора, скрипя полозьями. Мои слова уезжали туда, в степь, где ждали. А я оставался здесь.

Впереди была долгая московская зима. Интриги, Засекин, Елизавета с её манящими глазами и холодная постель во флигеле немца.

— Ну что, батя? — спросил подошедший Бугай. — Отправил?

— Отправил, — выдохнул я, глядя на серые облака. — Теперь только ждать. И не наделать глупостей.

— Глупостей мы не наделаем, — философски заметил десятник. — Мы их, если что, саблей порубим.

Я усмехнулся.

— Пошли, «фелосаф». Нам ещё пушки искать надо.

* * *

Москва легла под снег, как медведь в берлогу — глубоко, основательно и надолго. Сугробы доставали до нижних венцов срубов, а небо, казалось, опустилось прямо на маковки церквей, придавив их свинцовой подушкой. Карл Иванович фон Визин со своими рейтарами отбыл на зимний постой под Смоленск, оставив нас с Бугаем в своей усадьбе на правах то ли гостей, то ли сторожевых псов — это уже было не так очевидно понятно. Управляющий Генрих на нас больше совсем не косился, кормил исправно, но тоска в пустых хоромах стояла такая, что выть хотелось на пару с метелью.

Делать было решительно нечего. Порох лежал на складе у Фомы, свинец был пересчитан до последнего золотника, а до оттепели оставалось времени столько, что можно было успеть состариться. Я перечитал все доступные бумаги, Бугай переточил все ножи в доме, включая кухонные, и даже начал учить немецкий язык, пугая Генриха жутким рычащим акцентом.

В такой обстановке визиты на Ордынку по известному адресу стали моим единственным спасением от сумасшествия.

Поначалу я находил поводы сугубо деловые. Нужно согласовать маршрут весеннего обоза — дело нешуточное, тут каждая верста на счету. Потом потребовалось лично проверить качество второй партии кожи (о цене мы с ней договорились, всё утвердили). Затем возник вопрос о пошлинах на заставах. Предлоги находились сами собой, и каждый раз я задерживался в доме вдовы всё дольше.

Елизавета расцветала. Буквально на глазах. Её глаза сияли мягким, тёплым светом, будто в них зажгли тихий огонь. Ещё недавно, при первых встречах, она держалась строго, по-купечески чинно, каждое слово взвешивала, словно товар на весах. А теперь в её лице появилось что-то иное — живая теплота, лёгкая улыбка, интерес ко всему вокруг. Из строгой купчихи она понемногу превращалась в женщину, которой просто интересно жить.

С ней было легко. Будто сидишь у тёплого потрескивающего костра после долгого пути и понимаешь, что никуда спешить не нужно. Мы говорили часами. О торговле, о политике, о новостях из Европы, которые доходили сюда с опозданием на полгода. Я рассказывал ей о дальних странах — аккуратно, не выдавая знаний из будущего, списывая всё на рассказы иноземных наёмников, коих на Дону хватает. Она слушала жадно, впитывая каждое слово, чуть склонив голову, и в её взгляде было столько внимания, что слова сами находились. Говорили мы подолгу, иной раз и не замечали, как проходит время.

Впервые с момента моего попадания в этот век я не чувствовал себя одиноким островом разума среди океана архаики. С ней не нужно было притворяться грубым солдафоном.

Однажды вечером, когда за окном выла вьюга, она пригласила меня в дальнюю комнату, куда прислуга заходила редко.

— Смотри, — сказала она, распахивая дверцы дубового шкафа.

Я присвистнул. Книги. Десятка два толстых томов в кожаных переплётах с тиснением. Для Москвы семнадцатого века — сокровище, не хуже сундука серебра.

— Откуда? — я провёл пальцем по корешку.

— Муж привёз. Он много путешествовал, пока был жив. Говорил, что в знаниях сила большая, чем в золоте.

Я вытащил одну книгу. «Theatrum Chemicum». Латынь. Трактат по алхимии. Рядом стоял немецкий травник с великолепными гравюрами. Мои руки предательски дрогнули. Здесь, на этих полках, пылились знания, которые могли бы перевернуть мою жизнь в остроге. Рецепты смесей, свойства металлов, медицина — пусть примитивная, но систематизированная.

— Читаешь? — спросил я, листая пожелтевшие страницы.

— Разбираю помаленьку, — кивнула она. — Латынь мне в девичестве батюшка нанимал учителя преподавать. Немецкий муж подтянул.

Мы сели у огня. Я листал трактат, разглядывая гравюры и загадочные знаки. Латынь для меня была тёмным лесом, но картинки говорили достаточно. Я толковал их Елизавете по-своему, шутливо, подгоняя древнюю алхимию под знания школьного курса химии. Мы спорили. Смеялись. Пили горячее вино.

И в какой-то момент разговор свернул с науки на жизнь.

— Ты ведь не всегда торговала кожей, Лиза? — спросил я её вкрадчивым тоном.

Она посмотрела на огонь, лицо её помрачнело, но стало каким-то особенно красивым в своей печали.

— Не всегда. Мой отец был князем. Не особо богатым, но рода древнего. А потом… смута, долги, опала. Всё пошло прахом. Меня хотели отдать в монастырь, чтобы не делить остатки имения.

Она сделала глоток вина, рука её сжалась на ножке кубка.

— Дмитрий, муж мой покойный, выкупил меня у родни. Буквально. Заплатил долги отца в обмен на брак. Он был старше меня более чем вдвое, купец, неровня… Родня нос воротила, а деньги взяла. Я его ненавидела сначала. Думала — жизнь кончена,