Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

за закрытыми ставнями, под покровом молчания слуг, которые умели не замечать лишнего, и хмурого неодобрения Бугая. И я понимал, что этот омут может затянуть меня так глубоко, что выбраться уже не получится.

Глава 3

Она ждала меня с победным видом, держа в руках кусок кожи, словно это была грамота на владение половиной Сибири.

— Гляди, есаул.

Я взял образец. Это был чепрак — толстая, плотная часть шкуры со спины. Обычно после местной выделки такая кожа напоминала фанеру: стукнешь — звенит, согнёшь — треснет. Но этот кусок в моих пальцах повёл себя иначе. Я сжал его, скрутил в трубку, расправил. Он поддался мягко, пружинисто, и на поверхности не осталось белесых заломов. То самое «жирование», которое я подсмотрел в прошлой жизни на Ютубе у бородатых реконструкторов, сработало. Желток и топлёный жир, вбитые в мездру, сделали своё дело.

— Добро, — кивнул я, возвращая кожу. — Теперь из этого можно шить седло, которое не натрёт ни коня, ни седока.

— Это только начало, — глаза Елизаветы горели азартом, который мне в ней нравился куда больше, чем жемчуга. — Я хочу, чтобы ты поглядел всё. Само производство. Мастера мои ворчат, говорят, что баловство это, переводить еду на сапоги. Мне нужно, чтобы ты им вбил в головы… науку.

— Вбить я могу, это мы умеем, — подал голос Бугай, подпиравший притолоку. Похоже, он принял всё между мной и Лизой как есть, без лишних слов и осуждения.

— Не кулаком, — осадила его Елизавета, накидывая соболью шубку. — Умом. Собирайтесь. Едем в слободу.

* * *

Мастерская находилась верстах в двадцати от города, у небольшой речушки, что не замерзала до конца даже в лютые морозы из-за быстрого течения да сбросов всякой дряни. Ехали мы молча. Я дремал в возке, который гнал молчаливый ямщик, рядом с Елизаветой, наслаждаясь теплом и запахом её духов, а Бугай трясся верхом, изображая почётный эскорт и всем своим видом показывая, что предпочёл бы сейчас лежать на печи.

О том, что мы приехали, я понял не по остановке возка, а по запаху.

Даже сквозь плотный войлок и закрытые шторки просочилось такое амбре, что у меня заслезились глаза. Пахло не просто дерьмом. Пахло концентрированной, выдержанной веками смесью мочи, тухлого мяса, извести и разложения.

Мы с Лизой вышли на воздух.

Бугай, герой штурмов и гроза татар, человек, который мог голыми руками выпотрошить барана, вдруг позеленел. Он прикрыл нос рукавом тулупа и издал звук, похожий на сдавленный рык раненого медведя.

— Мать пресвятая богородица… — просипел он. — Батя, это что? Тут что, черти сдохли? Все разом?

— Это деньги пахнут, Бугай, — усмехнулся я, стараясь дышать через рот. — Привыкай. Кожевенное дело — оно такое.

Мастерская представляла собой длинный, приземистый сарай, срубленный из почерневших бревен. Вокруг валялись кучи каких-то обрезков, чаны, колоды, старые корыта и жерди. Снег здесь был не белым, а грязно-бурым.

Внутри в нос ударило еще сильнее. Полумрак, пар от чанов, фигуры людей в кожаных фартуках, шлепающих по мокрому полу. Работа кипела. Кто-то мездрил шкуру огромным ножом на колоде, кто-то ворочал шестом в чане.

Мужики, увидев хозяйку, побросали работу, стянули шапки. Смотрели исподлобья, хмуро. Особенно на меня — чистого, в добром кафтане, чужака.

Я не стал строить из себя барина. Скинул шубу на лавку, оставшись в зипуне, закатал рукава. Нужно было показать, что я не боюсь испачкаться.

— Ну, показывайте, как вы тут колдуете, — сказал я старшому, кряжистому мужику с бородой, похожей на мочало в дегте.

Тот сплюнул в опилки.

— Да как деды учили, так и колдуем. В золе мочим, в квасах держим.

Я подошел к чану, где отмокали шкуры для сгона шерсти. Сунул руку, вытащил край. Шкура была склизкая, серая. Но меня беспокоило другое. Она была… рыхлой, будто волокно разошлось.

В памяти всплыл ролик с YouTube про выделку шкур где-то на севере. Там мужик толково разжёвывал всю химию процесса. Известь. Щёлочь.

— Известь чистую сыплете? — спросил я, разглядывая край, который буквально расползался под пальцем.

— А то как же, — буркнул мастер. — Чтоб волос слез.

— Потому она у вас и «горит», — констатировал я громко, чтобы слышала Елизавета. — Вы её известью жжёте. Известь ведь жрёт не только волос, она и саму кожу разъедает. Щёлочь слишком ядрёная.

— Иш ты, умный выискался, — оскалился кто-то из угла. — А ты, казак, много шкур выделал? Саблей махать — не кожевничать.

Бугай шагнул вперед, нависая над говоруном горой мышц, но я остановил его жестом.

— Я выделал достаточно, чтобы знать: если кожу передержать в такой щёлочи, сапог из неё лопнет через месяц.

Я повернулся к Елизавете. Она стояла чуть в стороне, прижав платок к носу, но смотрела внимательно.

— Елизавета Дмитриевна, прикажи им сменить раствор.

— На что? — спросила она.

— Золу оставьте. А после извести кожу нужно в квас класть. Кислого теста добавить, браги старой, отрубей закисших.

Мастера загомонили.

— Тесто? В чан? Перевод добра!

— Смеетесь, что ли?

— Тихо! — голос Елизаветы хлестнул, как кнут. Гомон стих. — Делайте, что есаул велит.

— Но, матушка барыня… — заныл старшой.

— Я сказала — делайте. Тесто с пекарни привезут. Золу просеять. А сколько класть… — она посмотрела на меня.

— Ведро закваски на чан, — выдал я навскидку, вспоминая примерные объёмы из видео. — Известь волос снимает, это верно. Но она и кожу жжёт. А квас её смягчит. Щёлочь из шкуры выйдет, кожа станет мягче, но крепость сохранит.

Они смотрели на меня как на юродивого. Переводить хлеб на говно — это в их понимании было кощунством. Но спорить с хозяйкой, за спиной которой стоял дубовый трёхстворчатый шкаф по имени Бугай, никто не решился.

Мы пошли дальше.

В углу, у ворот, были свалены готовые шкуры. Они сохли прямо на сквозняке, покрываясь инеем.

— А это что? — я ткнул пальцем в задубевший, покоробленный пласт. — Вы зачем мокрое на мороз выставили?

— Так сохнет же, ветром обдувает, — удивился мастер.

— Оно не сохнет. Оно рвется изнутри. Вода в лед превращается, рвет волокна. Потом такая кожа как жесть становится.

Я схватил уголь, валявшийся у печи, и прямо на стене набросал примитивную раму.

— Сушить в тепле. Но не у печи, чтоб