Расследования Марка де Сегюра - Лариса Куницына

Он очнулся оттого, что услышал голос отца. Он понял, что болен, у него раскалывалась голова и всё тело занемело. Отец был напуган, он звал его по имени и хлопал по щекам, не больно, но ощутимо. Конечно, это был отец, кто ещё стал бы обходиться с ним так бесцеремонно и при этом так заботливо. В голосе звучала тревога на грани отчаяния. «Я так болен?» — подумал он. А потом из ровного гула послышались какие-то крики, шум, грохот. Он с трудом открыл глаза и увидел над собой перепачканное сажей лицо Монсо.

— О, благодарю Святую Лурдес, ты, наконец, очнулся, мой мальчик… — выдохнул секретарь и откинулся назад.

Марк понял, что находится на улице, лежит на мостовой. Рядом с ним сидели испуганный мажордом и лакей… он опять забыл его странное имя. Вокруг бегали люди, а где-то высоко горел огонь. Он посмотрел туда и невольно поднялся, со смятением глядя, как из окон второго этажа его дома вырывается пламя. Собравшиеся вокруг люди кричали про пожар, кто-то тащил вёдра с водой, из распахнутой входной двери вырывался горячий воздух, там уже мелькали рыжеватые отсветы, и это значило, что со второго этажа огонь готов переползти на первый.

А потом он услышал крик жены. Он поднялся, опираясь на руки секретаря и лакея, и пошёл к ней. Служанки с трудом удерживали Мадлен, которая отчаянно кричала и пыталась вырваться. И только разобрав, что она кричит, он взглянул наверх и тут же кинулся к дверям. Огонь постепенно подбирался к крайним окнам, туда, где была детская. Валентин остался там, в своей кроватке. Марк понимал, что должен подняться и вынести его оттуда, но ноги не слушались, к тому же на плечи ему тут же навалился Монсо, что-то отчаянно шепча на ухо. Он пытался как-то успокоить и отговорить его от заведомо смертельного поступка, но в его голосе было столько боли и отчаяния, что сердце Марка сжалось ещё сильнее. Он понял, что не сможет пройти через огонь и спасти пасынка, у него, может, не хватило бы сил даже чтоб просто подняться наверх. В голове всё ещё шумело, и ноги плохо слушались.

Рядом рыдала на руках плачущей няни Мадлен, а он отчаянно смотрел наверх, на ещё тёмное, самое крайнее окно, с ужасом ожидая, что и там появятся рыжие отсветы, а следом и языки пламени. Может, потому он и заметил странное движение на крыше, и, приглядевшись, различил чёрную тень, соскользнувшую на карниз под окнами второго этажа. Он не мог понять, кажется ему это или кто-то действительно с ловкостью бродячего акробата идёт по карнизу. И в этот момент рама на окне хрустнула и сломанными переплётами ввалилась внутрь. Фигура исчезла в поваливших ей навстречу клубах чёрного дыма, а спустя мгновение рыжие отсветы в соседнем окне погасли, за ним осело пламя в следующем. Огонь постепенно отступал от детской, и вскоре его нудный жуткий вой смолк, и верхние окна застыли немой темнотой.

А затем фигура появилась снова. Он неясно видел её, но понял, что она несёт, прижимая к себе, что-то белое. Она снова скользнула вверх на крышу и исчезла из виду. Марк высвободился из рук Монсо и пошёл к углу дома. Никто не обратил на это внимания, все были озадачены тем, что пожар вдруг сам собой закончился, радовались, что огонь не перекинется на другие близко стоявшие дома и склады, и обсуждали, насколько безопасно будет войти внутрь.

Марк завернул за угол и остановился, глядя на крышу своего дома. У него кружилась голова, и слезились глаза, и всё же он заметил наверху что-то белое, которое быстро полетело вниз. Он испуганно рванулся вперёд, но в следующий момент замер, потому что в нескольких шагах от него на мостовую пружинисто приземлился человек в чёрном костюме, прижимавший к груди что-то похожее на большую куклу в белой рубашке. Он был высок и строен, на его груди поблескивал лёгкий доспех, а на руках — фигурные наручи. Нижнюю часть лица закрывала чёрная маска с металлическим окаймлением, из которого торчали острые шипы, а верхнюю — густая чёрная чёлка, падавшая на узкие глаза.

Он какое-то время стоял неподвижно, глядя на Марка, а потом осторожно опустился на одно колено и положил на мостовую свою ношу, после чего резко вскочил и помчался прочь по узкой улице, и в какой-то миг Марку показалось, что от него в темноту убегает большой чёрный пёс. Он перевёл взгляд на то, что лежало перед ним, и только в этот миг понял, что это Валентин в своей белой рубашке с оборочкой. Марк бросился к нему и, упав рядом на колени, взял на руки. Он тряс его и похлопывал по щекам, бормоча примерно то же, что в недавнем видении говорил ему отец. И, наконец, Валентин вздрогнул, закашлялся, а потом, открыв глаза, увидел его и разразился испуганным плачем. А Марк так и остался стоять на коленях, прижимая к себе рыдающего ребёнка и глядя в темноту, где недавно скрылся его таинственный спаситель.

Только к утру всё успокоилось. Соседи разошлись по домам, шум стих, а Марк отвёл жену и сына в дом своей тётки. Мадлен была встрепанной, с опухшими от слёз глазами, но со счастливым видом прижимала к себе спящего Валентина, и не хотела отдать его даже няне. Обе они были в ночных сорочках, и ещё не до конца проснувшаяся тётушка ворчала, что это позор, когда женщины в таком виде ходят по городу. Впрочем, поняв, в чём дело, она тут же отправилась к своим сундукам, чтоб найти, что им надеть, а Марку велела убираться, поскольку дом слишком тесен, и она сама в состоянии позаботиться о бедняжках.

Он не стал спорить, и хоть сам до сих пор чувствовал тяжесть в голове, решил вернуться обратно. Вместе с Монсо, мажордомом и лакеем Модестайном, — он, наконец, вспомнил его имя, — Марк вошёл в дом. Там ещё было жарко и угарно, весь первый этаж покрыт сажей, но не повреждён огнём. Уцелела даже лестница, и Марк, велев слугам оставаться в холле, под их тревожные перешёптывания и громкие призывы быть осторожным, поднялся наверх. Крепкие старинные перекрытия этажа не слишком пострадали. Он прошёл по комнатам и понял, что ущерб не так уж велик. Конечно, он понимал,