"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Потом он встал и пошёл искать седьмую тетрадь.

Тетрадей на полке стояло двенадцать, все дедовы, за сорок с лишним лет. Седьмая была на месте — клеёнчатая, с оторванным углом.

Ту запись, что нужна, он нашёл под датой «17 марта»:

«Ходил в Слободу к Гуськовым, где второй. Первого схоронили в феврале. Второй живёт: работает, детей кормит, жена не нарадуется. Смотрел на него три дня. Ничего дурного не увидел и не трогал.

Приписка через год. Опять был у Гуськовых. Жена в больнице, дети у сестры, второй живёт один и в дом никого не пускает. Спрашиваю: что с тобой? Отвечает: а мне теперь не с кого. Я, говорит, восемь лет знал, как надо, а теперь не знаю, и делаю как хочу, а хочу я не по-людски.

Решил в тот же день. Записываю без гордости: надо было решать год назад, когда было легче ему и мне.»

Астахов закрыл тетрадь.

Наверху, над головой, скрипнула половица в пустом доме — от мороза, потому что за окном стояло минус двадцать, — и он даже не поднял головы.

Он думал о человеке, который сегодня вечером поставил перед ним кружку и сказал «я лучше него», и о том, что этот человек прямо сейчас, вот в эту минуту, списывает себя с мертвеца, лежащего у Гринько в холодильнике, и ещё не знает об этом.

И о том, что решать придётся ему.

Глава 13. Тот, кто платил долги

Интернат для престарелых в Ключах стоял на самом берегу, в бывшем профилактории комбината, и из окон столовой была видна река, скованная льдом до самого дальнего поворота.

Астахов приехал туда десятого февраля, взяв Шмелёва, потому что Шмелёв умел разговаривать со старушками, а Астахов — нет.

— Ильчук Пелагея Тимофеевна, — сказала заведующая, ведя их по коридору. — У нас с двадцать второго года. Диагноз я вам не назову, но вы и так поймёте. Она хорошая, спокойная. Только не спрашивайте её про сегодня, она про сегодня не знает.

— А про раньше?

— Про раньше знает лучше нас с вами.

Пелагея Тимофеевна сидела у окна в кресле, в двух кофтах и в платке, и перебирала на коленях моток шерсти, в котором не было ни начала, ни конца.

— Здравствуйте, — сказал Шмелёв и сел рядом на корточки. — Меня Костя зовут.

— Костя, — согласилась она.

— Пелагея Тимофеевна, у вас сколько детей?

— Один, — сказала она сразу. — Серёжка.

— А близнецов не было?

— Один, — повторила она. — Я его в апреле родила, в дождь. Меня в роддом на молоковозе везли.

Шмелёв посмотрел на Астахова через плечо.

Астахов достал две фотографии.

Первую — с паспорта живого Ильчука. Вторую — посмертную, ту, что сделали в морге, аккуратно кадрированную так, чтобы было видно только лицо.

Он положил их обе на подоконник, рядом.

— Пелагея Тимофеевна, — сказал он. — Посмотрите, пожалуйста. Тут ваш сын?

Старуха посмотрела.

Она смотрела долго — минуты полторы, — и лицо у неё было спокойное и внимательное, как у человека, который читает знакомую страницу.

Потом она подняла руку и накрыла ладонью вторую фотографию. Ту, что из морга.

— Вот, — сказала она.

— Это ваш сын?

— Серёжка.

— А этот? — Астахов подвинул первую.

Пелагея Тимофеевна посмотрела на паспортное фото и вдруг заулыбалась — светло, доверчиво.

— Хороший мальчик, — сказала она. — Он ко мне ходит.

— Ходит?

— Ходит. — Она кивнула. — Всю зиму ходит. Апельсины носит. Спрашивает про всё: и про школу, и как я работала, и как Серёжку в садик водила.

— И вы рассказываете?

— Рассказываю, — сказала старуха. — Мне не жалко.

Шмелёв медленно поднялся с корточек.

— Пелагея Тимофеевна, — сказал Астахов. — А почему вы сказали, что вот этот — Серёжка, а тот — мальчик?

Она посмотрела на него как на глупого.

— Так у Серёжки рука порезанная, — сказала она. — Он в одиннадцатом году руку располосовал, я к нему в больницу ездила. Мне через дорогу переводили.

— Тут не видно рук.

— Так я и не по руке, — сказала Пелагея Тимофеевна. — Я по лицу. У кого рука болела, у того и лицо помнит.

Она снова взялась за шерсть.

— Вы им обоим скажите, чтоб ходили, — добавила она. — Мне тут скучно.

В коридоре Шмелёв остановился у окна и минуты две смотрел на замёрзшую реку.

— Записывать будем? — спросил он.

— Что записывать?

— Ну вот это всё. Опознание.

— Костя, — сказал Астахов. — Ей семьдесят восемь, у неё диагноз, и она сказала, что оба — её сын. Любой адвокат разберёт это за минуту.

— Я знаю, — сказал Шмелёв. — Я спрашиваю не про суд.

Он отвернулся от окна.

— Я спрашиваю, будет ли это где-нибудь записано вообще, — сказал он. — Хоть в одной бумаге на свете. Потому что она сейчас единственная во всём городе, кто их различил, и через год её не будет.

Астахов достал блокнот и записал — дословно, с датой и временем, как записывают объяснение.

— Вот, — сказал он. — Записано.

— Это твой блокнот, а не дело.

— Это всё, что у меня есть, — сказал Астахов.

Тринадцатого февраля в «Северодольском вестнике» вышел материал на полполосы: «Живой мертвец с улицы Крамского».

Вера Кисляк писала аккуратно, без единого лишнего слова, и от этого было только хуже. Она знала про труп с документами Ильчука. Она знала, что Ильчук жив. Она знала про дактилоскопию — не подробности, но факт, что «источник в правоохранительных органах сообщил о совпадении отпечатков».

— Кто ей слил? — спросил Гурьев, и это был единственный раз за зиму, когда он повысил голос.

— Не знаю.

— Астахов, у меня в понедельник коллегия по итогам зимы, а у меня в газете «живой мертвец»! — Он бросил газету на стол. — Мне из главка звонили дважды. Меня спросили, не пора ли передать дело в область. Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю.

— Ничего ты не понимаешь. Это значит, что придут четверо, заберут материал, за две недели никого не найдут и напишут представление на меня и на тебя. — Гурьев сел. — Что у тебя реально есть?

— Есть три