"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

Понятно.

Тому, кто нужен, я готов платить.

— Старые и опытные могли претендовать на неплохую по меркам рабочих оплату, которой хватило бы, чтобы перевезти в город семью. Тогда дети обычно пристраивались на завод. Платили им много меньше, но всё равно платили же. Жили… кто-то снимал квартиру, кто-то — половину койки.

— Это как?

— Это пополам. Смены разные. Один работает, а второй спит. Квартира — это тоже далеко не современная. Скажем, в двух-трёх комнатах могли жить двенадцать-четырнадцать человек, которые там же и работали. Питались очень скудно. Большей частью пустыми щами, гороховой кашей или мучною болтушкой. Мясо по большим праздникам и далеко не у всех. Полная антисанитария. В домах ещё имелись отхожие места, а вот на многих заводах и фабриках, особенно маленьких, их не обустраивали. Работники ходили, скажем так, куда получится. В итоге тиф, холера и прочие болезни цвели пышным цветом. Сами понимаете, что даже очень ценный работник в таких условиях сгорал быстро. А молодые часто толком и не успевали набраться опыта. Добавим постоянные штрафы. Буквально за всё. За непосещение церкви. За неопрятный вид. За ругань. И ещё чудесную привычку многих фабрикантов платить не деньгами.

— А чем?

— Векселями для лавки. Скажем, заводите вы при фабрике лавку, куда сами подвозите продукты. И цены выставляете свои. А в расчёт принимаете такие вот векселя. Их больше нигде не отоварить. Или просто записываете в долг, а потом вычитаете из зарплаты. От неё опять ничего не остаётся, и вы снова записываете в долг. Кстати, система довольно распространённая и не только у нас. Некоторые американские предприятия даже деньги свои печатали.

И это я себя капиталистом считал?

— Средняя продолжительность жизни в тот период — тридцать лет. У женщин чуть больше, если не ошибаюсь, тридцать два, у мужчин — меньше, двадцать девять[50]. Так что, сами понимаете, терять им было особо нечего. И если старое поколение ещё терпело, то молодое, получив какое-никакое образование, начало задаваться вопросами. Во многом их подбрасывали революционеры, которые и вербовали из числа заводчан последователей.

Ну да… сдохнуть ли в тридцать от чахотки с тифом, или чуть раньше, завоёвывая лучшее будущее для своих детей, которые, в ином случае, тоже сдохнут в тридцать…

Дерьмо.

И как это исправить?

Глава 19

«Стоит ли становиться на пути прогресса? Сдерживать его, ссылаясь на замшелые правила, установления и запреты, воздвигнутые в страхе перед вещами, которые наука древности не могла объяснить? Ныне же звезда человеческого разума горит ярко. И свет благого познания может проникнуть везде, окончательно избавив человечество от тьмы невежества. Несомненно, что великие открытия рано или поздно будут совершены, и весь вопрос лишь в том — где и кем. Кто оставит имя своё на скрижалях науки, а кто, мучимый страхами и сомнениями, так и останется во тьме…»

«Звонарь науки»

Ночь глухая. Тот самый волчий час, когда бессонница, если есть, особо свирепствует, а ещё тоска накатывает с мыслями о бессмысленности бытия. Главное, что я всё одно должен был спать. Не сам, но с коктейлем, который медленно вливался в кровь мою — вообще интересно, осталась ли там кровь — должен был бы. А я вот не спал. Повис в липкой полудрёме, словно на границе между сном и явью.

И в этом полусне слышал, как открывается дверь.

Тень ложится на порог.

И переступает. Обычная, человеческая… эта тень приближается. Она не спешит. Она знает, что деваться мне некуда. И что ничего-то я сделать не могу, даже пальцем пошевелить.

Я и вправду не могу.

Тело оцепенело. Ещё немного и дышать прекратит. И только сердце колотится, того и гляди разорвётся в клочья. А тень ближе и ближе. И пусть нет в ней ничего угрожающего, но я всё равно боюсь.

А она становится у изголовья.

И молча поправляет одеяло.

Чтоб тебя, Громов… медсестра какая-то с обходом. Или ещё… а ты пересрал. Только… почему от неё пахнет лилиями? И взгляд у неё тяжёлый. А лица не разглядеть. И фигуры. И…

Она кладёт мне на грудь лилию. Длинный стебель, тонкие листочки и огромный белоснежный, фарфоровый словно, цветок. Тягучий лилейный запах стекает с лепестков, окутывая меня.

И я задыхаюсь.

Нет! Я не покойник. Я живой! Я ещё живой… и пытаясь стряхнуть сонное оцепенение, я рвусь к тени. А она исчезает. Но я всё равно рвусь.

И вырываюсь за пределы тела.

Темно.

Тепло.

— И долго мы стоять будем? — недовольный голос пробивается сквозь эту темноту.

И я тянусь к нему.

Голос узнал. Выжила супруга генерала. Не то, чтобы сильно за неё волновался, но сейчас рад. Голос у неё нервный, громкий. И зацепиться за него выходит.

Я провалился? Да, но как бы не полностью, что ли? Не до конца? И надо карабкаться. Хотя… что было? Разговор с профессором. Я попросил его ещё прийти. Он там по реформам обещал краткий экскурс. Про Столыпинскую и ещё какие-то… с оценкой.

Надо?

Надо. Не знаю как, но, может, вот в голову Алексея Михайловича зароню мудрую мысль. Или кому другому. Стану вот великим реформатором. Правда, тот же профессор сказал, что Столыпина убили. И что всё одно реформа провалилась, причём именно наверхах, и смерть изменила немногое.

Буду разбираться.

Главное… да, профессор ушёл.

Ленка собиралась ближе к вечеру. Я же вроде как уснул. Слабость треклятая. Тело рассыпалось, несмотря на все усилия врачей. И стоило закрыть глаза… да, тень.

Тень и лилия.

Она была? Или разум мой играет в прятки? Похоже, на то. Это и объяснить-то проще. Сознание моё рвалось сюда, а подсознание помогло, подтолкнуло, создав нужный образ. Вот и всё… а лилия… ну, лилейная вонь у меня прочно с тенями ассоциируется, значит, стала своего рода меткою.

И никакой чертовщины.

— От нескольких дней до недели. Возможно, что и больше.

А это генерал.

Голос у него гудящий, но с сипотцой.

— Машенька, ты же сама всё понимаешь.

— Понимаю… конечно, понимаю… когда прибудут целители? Надо пятеро как минимум. Штатный лекарь. Медсёстры.

— Машенька…

И теперь мне чудится в этом голосе словно виноватость? Или как назвать?

— Не прибудут, да? — генеральша выдыхает.

— Пока не знаю. Один или два будут точно. От Синода. Засвидетельствовать, что болезнь и вправду остановлена. Точнее, что её не было.

— Но…

— Не было, Машенька. Было отравление неизвестным веществом.