"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

А что, мне вариант очень даже нравится.

Но я тянусь на эти голоса и реальность становится плотнее. В ней вот остро пахнет той мазью, которой воняло в купе Алексея Михайловича. И ещё чем-то. Запах плотный, тягучий. Но хоть не лилейный, и на том спасибо. Жарко.

Душно.

И я потею. Я чувствую, как пот стекает по рукам, по груди, в подмышках и вовсе ручьями. И главное, понимаю, что я голый.

Это как?

— Революционеры надеялись использовать панику в своих целях, но совместными действиями нам удалось…

— Хватит, — оборвала генеральша. — Это ты в отчёте напишешь. И доложишься. Или уже?

— Телеграфом отбил. Телефон, сама понимаешь… но мы должны придерживаться единой линии.

— Придержимся, чего уж тут. Но надо что-то с госпиталем… там двенадцать человек в тяжёлом состоянии, я не говорю уже о переломах и вывихах. Давка опять же… страшно представить, что в этих вагонах творилось. Да и теперь. Дети пострадали!

— Я верю, что ты о них позаботишься…

— Куда я денусь. Артефакты хоть остались?

— Я не думаю, что это разумно. Всё же мало ли… Аннушка тоже не в том состоянии.

— Вот никогда мне её муж не нравился. Я тебе говорила, что не стоит с ними связываться. Обещаний своих и на треть не выполнили, а туда же… ладно, может, и к лучшему, что помер. Героем сделаешь. Посмертно.

И прозвучало это приказом.

Я открыл глаза.

Темно.

Очень.

И блеклый огонёк под стеклянным колпаком лампы эту темноту не разгоняет. Окно… чёрный квадрат, из-под которого пробивается узенькая полосочка, но не света, скорее менее непроглядной темноты. Значит, окно чем-то занавесили.

Рядом сопение.

И кто-то кряхтит.

Тень… тут. Отзывается сразу, выползает чёрною каплей и тычется в лицо. Её дыхание пахнет пылью, но уже какой-то иною, что ли. Нет желания отшатнуться и омерзения тоже нет. Скорее такое вот… в нашем с мамой доме так пахло, когда солнце заглядывало в окна и нагревало старый пол, и старую мебель, и ковёр тоже.

— Хорошая, — говорю ей мысленно. — Ты как?

Она вздыхает и жалуется. Ага… то есть, без меня и её здесь нет? Наверное, это хорошо. А теперь вот мы есть. И связь моя с Савкой никуда не делась, только я его вот совсем уже не чувствую.

Плохо.

Плохо-плохо.

И как быть?

— Иди, — толкаю её к двери. — Посмотри…

И я её глазами гляну, что да как. Для тени тьма — это не преграда. В коридоре подмели. Во всяком случае стекла на полу больше нет. Ну, почти. Кое-где поблескивают, ловят лунный свет осколочки, но это мелочь. А вагон ведь второго класса, тот самый, в котором никого не было.

Ну да, наверное. Там в первом и покойники, и генерал потолок слегка разворотил. Стало быть, переместиться — разумно.

Генеральша стоит напротив окна, кутаясь в платок.

А вот и генерал.

Еремей где? Надеюсь, живой.

Тень ловит моё пожелание и ныряет в соседнее купе.

— Теперь точно крепко встали, — Пётр Васильевич держится обеими руками за голову. — Пока синодники, пока дознаватели… главное, чтоб эти не вернулись. Второй раз точно не отобъёмся. Ох ты ж… трещит-то как. Наливай, Ерёма, помянем что ли…

У Еремея на щеке свежая полоса алеет. Ну да, цветов стало больше, но кровь всё одно ярче прочих. А сам Еремей пусть и помятый, но живой.

Хорошо.

— Глядишь, прочухается мальчонка… и так они у тебя молодцы, зубастые. А что сомлел со страху, так оно понятно… там такое, что и бывалый человек сомлеет.

— Даст-то Бог… или она.

Дала.

Но тень отступает. Только улавливает неровное дыхание человека на верхней полке. Тот самый приятель Петра Васильевича. Тоже живой. А вот в следующем купе Лаврентий Сигизмундович сдвинул занавесочку да и глядит в дыру оконного проёма.

Вздыхает.

— Вы вот чаёчку попейте, — Матрёна подвигает к нему стакан. — Сладкий. Дурно, что остыл, но, глядишь, наладят с електричеством, тогда и согреем. А ежели нет, то у меня эгоист[51] имеется. Я ещё так сказала хозяйке, мол, надо везти. Всяко пригодится. Это ваше електричество то есть, то нету, а ежель чайку попить, то как без малого-то?

Ничего не понял, но главное, что тут все живы.

— Детишки-то спать облеглись… и ладно, и хорошо… — голос её пробивался сквозь дверь. — Аннушке получшело…

— Это хорошо.

— А на вас всё лица нет. Рука болит?

— Самую малость. Почти затянулось уже. Благо, сквозное и артефакт Алексей Михайлович дал, так что рука уже почти хорошо. Бледность же — нервическое. Натура у меня такая. Переживаю много. С детства буквально.

Ага, только отстреливаться эта переживательность ему не сильно мешала.

— Теперь ещё с работой не понятно что будет. Надолго ли мы тут застряли? Меня ведь ждут. График проверок имеется. Установленный. Заверенный. И начальство будет недовольно…

— Неужто не поймут?

— Понять-то поймут, но… всё одно недовольство выкажут. Сами понимаете. Ко всему не ясно, как оно с оплатою. С командировкой. Её-то на неделю выписывали. И по прибытии отметиться должен. А без отметки, выходит, что не был я в ней. И тогда как? Самовольная отлучка выходит? Прогул? Сложно всё… понимаете, Матрёна Михайловна…

— Ой, да просто Матрёна…

— Право слово, неудобно… так вот, старый-то начальник весьма меня ценил, а вот уж полгода как новый назначился. И возникло у меня с ним некоторое недопонимание. Боюсь, пожелает воспользоваться оказией…

— Пускай себе, — отмахнулась Матрёна, подвигала блюдо с пряниками. — Вот поверьте моему слову, вам и так иное место предложат. Очень уж о вас Алексей Михайлович лестно отзывался. И перед Георгием Сергеевичем ходатайствовал за награду-то.

— Это как-то… за что…

Лаврентий Сигизмундович определённо смутился.

— Так ведь за храбрость вашу. Как не отметить-то? И ещё разумным человеком называл. А он постоянно жалится, что разумных людей мало. Так что поглядите, позовёт вас к себе. Ежели не побоитесь-то…

— Чего?

— Да вот того же… думаете, первый раз на него покушаются? Так-то, конечно, первый, но взрывать пытались. И стреляли не то трижды, не то дважды.

— Ужас, ужас… хотя… если так-то… матушка говорит, что кому суждено повешенным быть, тот не утонет.

— Мудрая женщина.

— Так что надо быть готовым, — он даже приосанился, плечи расправил.

Смешно. Или нет? Невысокий. Лысоватый и