Фантастика 2026-89 - Алина Углицкая

И тут же я понял проблему.

Правая нога мертва. Колено заклинило окончательно, шарнир провернулся и застыл под углом, и я не мог встать в стрелковую стойку. Левая рука дрожала после перегрузок, после блокировки суставов, после ретрактора. ШАК-12 весил двенадцать килограммов. Крупнокалиберный карабин, рассчитанный на стрельбу с упора, с сошки, с бронированной турели. Стрелять из него одной рукой, с трясущейся опорой…

Сашка упал на одно колено передо мной. Развернулся лицом к щели аппарели. Подставил плечо, левое, костлявое, обтянутое грязной тканью лёгкого технического комбинезона.

— Упирай! — вскрикнул он.

Я положил тяжёлый ствол ШАКа на плечо сына.

Горячий металл ствольной коробки лёг на худую ключицу. Сашка дёрнулся от веса, стиснул зубы и упёрся обеими руками в пол, расставив колени для устойчивости. Его тощая спина напряглась под комбинезоном, лопатки выступили, как крылья подстреленной птицы.

Живая сошка. Идеальная? Нет. Костлявая, дрожащая, с ушибленным плечом и негнущимися ногами. Но единственная, которая у меня была.

Сапёр работает с тем, что есть.

Я прижался щекой к прикладу. Прицел ШАКа, тяжёлая оптика с просветлёнными линзами, поймал проём аппарели, ветер, небо и летящую на нас смерть.

Кетцалькоатль заполнил прицел целиком. Серо-чёрная кожа, покрытая грибным налётом. Раскрытый клюв с рядами зубов. Пульсирующие кабели мицелия вдоль шейных позвонков. Маленькие красные глаза, неподвижные, не знающие страха, потому что страх это привилегия свободного разума, а эта тварь давно не принадлежала себе.

Пастырь на спине, вросший в ящера, протянувший жгуты мицелия вперёд, к нам, и его чёрные пустые глаза смотрели прямо в мой прицел.

Я не целился в Пастыря.

Я целился в грудной сустав правого крыла кетцалькоатля. Массивный костный узел, где плечевая кость соединялась с лопаткой, где крепились мышцы-разгибатели, те самые мышцы, которые держали двенадцатиметровое крыло в воздухе на скорости сто двадцать километров в час. Несущий элемент конструкции. Точка напряжения.

Сапёрская логика. Не ищи, что убить. Ищи, что сломать.

Выдох.

Грохот.

Отдача ШАКа вбила приклад мне в плечо, прошла через ствол, через плечо Сашки, и я услышал, как сын вскрикнул от удара, короткий сдавленный звук сквозь стиснутые зубы. Пуля покинула ствол, пересекла двадцать метров открытого пространства за долю секунды и вошла в грудной сустав кетцалькоатля.

Влажный хруст. Сустав разлетелся. Обломки хряща и осколки кости выбило наружу, вместе с фонтаном густой бурой крови, которая мгновенно разлетелась каплями в набегающем потоке воздуха. Мышцы-разгибатели, лишённые точки опоры, разошлись. Правое крыло, двенадцать метров перепонок и костей, дёрнулось, потеряло натяжение и начало складываться.

Аэродинамика не прощает асимметрии.

Встречный поток воздуха вдавил сломанное крыло внутрь, как вдавливает сломанный зонт порыв ветра. Левое крыло продолжало работать, толкая тварь вперёд и влево, а правое волочилось, и гигантское тело кетцалькоатля начало вращаться. Медленно, сначала почти красиво, потом быстрее, и траектория, направленная на приоткрытую рампу конвертоплана, изогнулась, ушла вниз, и вращающийся клубок из кожи, костей и перепонок пронёсся мимо аппарели в трёх метрах, обдав салон ударной волной вонючего, влажного воздуха.

Пастырь мелькнул в проёме рампы. На долю секунды наши глаза встретились. И в чёрных провалах его зрачков не было ничего человеческого. Только то же бесконечное терпение, которое было там с самого начала. Терпение существа, которое мыслит категориями геологических эпох и для которого отдельная человеческая жизнь значит не больше, чем отдельная спора мицелия.

Потом его закрутило.

Вращающийся ящер ушёл вниз, в пропасть, и я видел, как он уменьшается, как серо-чёрная точка, кувыркаясь, падает к скалам Мёртвой зоны, и бесполезное левое крыло хлопает на ветру, как тряпка на бельевой верёвке.

Удара о скалы я не увидел. Облака сомкнулись и поглотили падающее тело, как поглощают всё, что падает с достаточной высоты.

Тихо стало не сразу.

Сначала выровнялись двигатели. Левый сбросил обороты, правый набрал, и вой перешёл в ровный, мощный гул, от которого задрожал корпус, но задрожал правильно, симметрично, как дрожит машина, которая снова слушается пилота.

— Тяга возвращается! — Фид с облегчением заорал из кабины. — Блок снят! Выравниваю!

Крен пошёл назад. Пол медленно вернулся в горизонталь, и незакреплённые ящики перестали ползти по салону, и гражданские, сбившиеся в кучу у правой переборки, начали расцеплять руки, которыми хватались друг за друга.

Алиса дотянулась до резервного пульта на левой стенке. Ударила ладонью по кнопке. Гидравлика створок аппарели заскрежетала, застонала, и искорёженные бронеплиты пошли навстречу друг другу, перемалывая застрявший обрубок когтя кетцалькоатля с хрустом дробимой кости.

Створки сомкнулись. Лязг. Щелчок запорного механизма.

Ледяной ветер отрезало, как выключателем.

В салоне наступила тишина. Не абсолютная, нет. Ровный гул турбин, мерное посвистывание вентиляции, тихие стоны раненых. Но после рёва ветра, грохота выстрелов и визга умирающих ящеров эта тишина ощущалась, как вата в ушах.

Парень с пневмотораксом дышал. Грудная клетка поднималась и опускалась, ровно, медленно, и трубка в дренажном разрезе пузырилась розовой пеной, но пузырилась тихо, лениво, как пузырится остывающий суп. Алиса сидела рядом с ним на полу, уронив руки на колени, и её плечи вздрагивали от мелкой, едва заметной дрожи.

Дюк стянул руки Киры за спиной пластиковой стяжкой. Затянул до щелчка. Кира лежала на животе, щекой к рифлёному полу, и молчала. Глаза открыты. Смотрела в стену. Лицо было каменным, начисто лишённым выражения. Профессионал, который провалил задание и теперь ждёт следующего хода.

Шнурок чихнул. Пороховая гарь и запах мицелиевой слизи всё ещё висели в воздухе, густые, прогорклые, и маленький троодон потряс головой, чихнул ещё раз и ткнулся мокрым носом мне в ладонь. На его морде подсыхала кровь Киры, бурая, густая. Я машинально почесал его за гребнем.

Очень хороший мальчик.

Я снял ШАК с плеча Сашки. Осторожно, медленно, стараясь не задеть его ушибленную ключицу.

Сашка тяжело осел на пол, привалился спиной к переборке и начал растирать левое плечо правой рукой. На его грязном, измазанном чужой кровью и бетонной пылью лице появилась слабая, надломленная улыбка. Улыбка человека, который только что держал на своём костлявом плече двенадцатикилограммовый карабин во время выстрела и теперь пытается понять, не вывернуло ли ему руку из сустава.

Я сел рядом.

— Стрелять ты так и не научился, — сказал я, поворачивая к нему лицо без визора, со свежим порезом на щеке и пороховым ожогом на лбу. — Зато подставка из тебя отличная.

Сашка хрипло рассмеялся. Смех был тихим, коротким, с привкусом истерики и облегчения, и от этого смеха у меня что-то сжалось в груди, что-то, чему я не знал инженерного названия.

— Весь в тебя, старик, — сквозь смех