"Фантастика 2024-161". Компиляция. Книги 1-29 - Максим Игоревич Крынов

— А это Ганс. Слишком увлёкся осваиваньем выделенных на магическую науку средств…

Немцы вокруг принялись что-то напряжённо разглядывать на столе.

— Был уличён, — продолжил седовласый профессор. — Приговорён к повешенью. Но согласился помочь науке и сам принял эликсир забвения. Его мозг девственно чист и лишь ждёт сознание из другого мира.

Он опустил кувалду до уровня пояса, замахнулся, скомандовав:

— Приготовиться отдавать всю силу рунам! — ударил кувалдой Ганса по темечку и заорал. — Начали!

Мистер честно приложил все силы. По рунам на столе побежали бледно-синие всполохи. Молодой человек лежал без движения.

— Ещё! — крикнул седовласый.

Руны загорелись синеньким. Парень на столе лежал, как прежде.

— Ну, ещё немного! — седой бросил кувалду и вцепился в шевелюру Ганса.

Хоть руны загорелись фиолетовым, тот не реагировал.

— А я что говорил! — выкрикнул некрасивый Дитрих. — Не получится ничего!

На него обернулись все лица, кроме Ганса.

— Но вот же руны светятся! — возразил научный руководитель. — Заклинание работает!

— Ну, встанет кто-нибудь в Бразилии после удара молнии, — небрежно сказал Дитрих и опустил руки.

Все за столом опустили руки, только седой профессор держался за волосы Ганса. Руны медленно погасли, а Дитрих, явно наслаждаясь полученным вниманием, заговорил:

— Теорема Лобачевского-Кирхгофа верна для четырёх стабильных измерений! Но в случае переноса сознаний между реальностями время нестабильно! Условия теоремы оценочные! То есть мы не можем заранее утверждать, чьё тело займёт сознание!

«Совсем уродцу девки не дают»! — подумал Том горестно.

Повисла неловкая пауза. Собравшиеся отвели взгляды от Дитриха и посмотрели на Ганса. Седовласый профессор убрал грабки от его головы.

— Гм, — молвил лысоватый немец. — Столько сил в него влили. Может, хоть зомби сделаем?

— Да! — поддержал его чёрненький товарищ. — Старый Альберт уже еле ходит и пробирки путает!

— Делайте, что хотите, — тихо ответил седой и вышел из кабинета.

Это второе фиаско совершенно подкосило его научные силы. Ему стало плевать на Гансов и Альбертов. В жизни ещё есть вкусная еда на ужин, и молодая, горячая жена студентка на ночь, а остальное пусть идёт само.

Утром ему сообщили, что родной министериум, наконец, засекретил тему. Он даже не смеялся, просто послал в секретариат приказ снабдить охраной всех причастных. Ещё через два часа пара гвардейцев заняли пост у его двери, а его всюду сопровождал человек с пустыми глазами и в сереньком костюме.

Ещё через час сообщили о британце, он тоже, согласно приказу, являлся носителем секретов. Так Томаса Ридли уже около полудня нашли в ванной, обнажённым, но мёртвым — повешенным на белом шарфике. Не только его он ужасно раздражал.

С кем мистер Ридли общался — ни у кого из прислуги не осталось сведений. Это косвенно можно считать приветиком от русских. Магическая Гардарика в теме его изысканий⁈ Эта жизнь становится всё интереснее!

* * *

Очнулся я с ужасной головной болью. Открыл глаза, так и есть — двоится. Белый потолок, белые с бежевым стены, лежу на казённой койке. И болело не только в голове — при попытке вздохнуть поглубже неприязненно отозвались рёбра слева, а когда решил дать им облегчение, лечь на правый бок, заныли бёдра и колени.

И вовсе я не пил! Я вообще не пью! Мама, помнится, поставила видео о пацане, кто до четырнадцати лет выигрывал на олимпиадах, да какая-то скотина дала ему попробовать коктейль. Понравилось. Так к шестнадцати годам он только разгружал хлебную машину, зарплату за него забирали опекуны.

— Видишь, Артёмка? — серьёзно спрашивала мама. — Ещё неизвестно, что сейчас в эти коктейли мешают!

Артём моё имя если что…

Только ощущение, что всё это уже было. Дальше я вспомню детство…

Ну, ставили мне учителя тройки — все пять учителей. А не надо было вслух размышлять, чего ради одна грымза ведёт сразу геометрию, алгебру, русский язык и английский. От её английского даже мои уши болели — как нет у старой клячи интернета.

Не, сейчас-то я понимаю, что в маленький городок порядочных учителей не заманить, что директриса просто из пантолонов выпрыгивала, вела самые трудные уроки и тем себя на алтаре народного образования сжигала. Да только я и сейчас не верю в души прекрасные порывы. Лишь при её выслуге имеет смысл брать дополнительные часы.

Вот молодые наши вообще не заморачивались — один вёл физику с химией, а вторая историю с географией. Всё как положено — строго по методичке и по учебнику. На все вопросы учеников давали один ответ без слов смеющимися глазами:

«Ну, ты понял, куда идти»?

Пошли они в педагогический институт потому, что хоть туда взяли. Вернулись в родной городок от того, что нахрен нигде не упали. И тут губернаторская программа помощи народному образованию — городская земля почти даром и ссуда на строительство. Если пять лет в школе проработать, то беспроцентная. А если десять, то и половину денег вернут.

Вообще они так и пятнадцать лет проработают, с приусадебным участком-то! Но тогда их молодыми специалистами считать уже нельзя, надо других заманивать. Вот не считают же молодыми трудовика и физрука. Один делает тонкую работу, типа починить, приварить, приклеить, другой грубую — поколоть дров или поднять холодильник на пятый этаж. Но валюта у нас в городке одна — спиваются мужики.

И думают, что дети ничего не понимают! Вот последние, и предпоследние, и особенно первая ставили мне трояки автоматом. А не надо много умничать! Обидно, но ладно. Мне-то хоть из принципа, а остальным просто потому, что всё равно никто поступать не собирается, и на «хорошо» даже «Он» не знает. Тем более мы с мамой малообеспеченные, что в прямой форме, что в натуральной родной школе никак не помогали.

Так, детство вспомнил. Потом я вспоминаю маму…

Работала она продавцом в магазине, и общественность считала, что должна там как сыр в масле купаться. Та самая общественность, что каждый грошик посчитает и за грошик этот готова придавить кого угодно.

Единственный мамин бонус от стояния за прилавком — ваш покорный слуга. Когда на местный завод ещё присылали практикантов, один из них к ней и подкатил. Зажили у неё. Потом он уехал в Москву спрашивать у родителей разрешения.

Папа мой так и не вернулся, а спустя положенные природой месяцы родился я. Много со мной маманя не мучилась, спихнула через три месяца на бабулю. Она