15 ножевых - Алексей Викторович Вязовский

— Да ну, скажешь тоже. Папа попросил завезти кое-что. Работаете? А ты ничего, солидно выглядишь. Завтра что делаешь?

— Я так далеко не заглядывал. После работы узнаю. Мне еще на военную кафедру надо. И экзамены еще не закончились, не забыла?

* * *

Что-то в последнее время я начал терять Институт питания из виду. Возникла какая-то пауза в ожидании результатов исследований. Сейчас все кончилось, и пора было подбивать итоги, готовить материалы для публикации. Чазов, конечно, сделал нам царский подарок: по три сотни участников в каждой группе, инструментальное сопровождение, все протоколы оформлены так, что не подкопаешься. Да и грех жаловаться — трудились все с неподдельным энтузиазмом. Объяснялось рвение просто: коль скоро на ровном месте начали масштабно работать над темой, которой вчера в помине не было, значит, открыта дорога к публикациям вне очереди, защите и званиям. А пойдет хорошо, так, может, и госнаграда какая-нибудь обломится. Это руководству, конечно, рядовым почетные грамоты и денежные премии.

И коллеги поздравляли, бывало. В газетах бы написали, что весь мир рукоплещет триумфу советской науки, но никаких бурных продолжительных аплодисментов, переходящих в овации, пока не было. Морозов показывал приходящие на его имя письма. Большей частью из соцлагеря. Поздравляли, интересовались исследованиями. С львиной долей корреспондентов Игорь Александрович был знаком раньше. Но первые звоночки наблюдались. После публикации в «Ланцете», а потом и в «Нэйче» отзывы пошли более насыщенные. Впрочем, среди них попадались и не очень позитивные. Писали, что это одно сотрясение воздуха, и требовали доказательств. Фигня, вот закончим обработку результатов, будет им подтверждение. Сначала у нас, а через месяцок — и у них.

Одно письмо было прямо-таки знаковым. Не для всего мира, для меня. Некий Barry Marshall из Royal Perth Hospital писал, что занимался той же проблемой, но не успел продвинуться так далеко. Благодарил за подсказки, которые позволят… ну и всякое такое. Молодой парень еще, ему двадцать девять всего. Мне как-то не совсем удобно стало, когда я читал это письмо, очень доброжелательное, кстати. А потом я задвинул все моральные аспекты вдаль и постарался больше об этом не думать. Хотя Морозов это дело заметил, спросил, что там. И получил честный ответ, что нам написал парень, который мог бы нас опередить при определенной доле везения.

— Как называется возбудитель чумы? — вдруг спросил профессор.

— Иерсиния пестис, — не задумываясь, ответил я.

— Вот, видите, все студенты это знают, скажут в любом состоянии. Как вы думаете, кто открыл бактерию?

— Иерсин какой-нибудь.

— Александр Йерсен, — поправил меня Морозов. — А там очень интересная история была. Йерсен этот, кстати, ученик Пастера, приехал в Гонконг, где как раз была вспышка чумы. Году в девяносто четвертом, наверное. Так вот, а параллельно с ним работал японец, Китасато Сибасабуро, — он произнес довольно заковыристую фамилию так привычно, что мне сразу стало ясно — это какой-то великий корифей.

— Не слышал, — признался я. — Вы же знаете, как студенты относятся к «композиторам».

Не знаю, откуда появилось это жаргонное название первых страниц учебников, где печатали портреты основоположников медицины, но корнями оно уходило в глубокую древность.

— Насколько я помню, его нет ни в разделе микробиологии, ни в инфекции, — сказал Игорь Александрович. — Так я к чему. Оба ученых пытались выявить возбудитель. Сами понимаете, открытие не рядовое. Вроде как японец имел фору — он приехал раньше, материал набрал солидный. А вот на финише не повезло. Его публикацию не приняли во внимание, сочли небрежно оформленной. А сообщение Йерсена, которое появилось на несколько дней позже, было более обстоятельным. Бактерию поначалу назвали бациллой Китасато — Йерсена, а потом и вовсе вычеркнули неевропейскую фамилию. Вот так иногда случается. В науке справедливости так же мало, как и в остальной жизни, — грустно улыбнулся профессор. — Кстати, в девятьсот первом Китасато опять забыли. Они с Берингом номинировались на Нобелевку за работы по созданию сывороток. Одному дали премию, а про второго запамятовали.

* * *

Ну это в прошлый раз было. А сейчас я шел по дорожке во дворе института и наслаждался солнышком и хорошей погодой. Может человек просто прогуливаться и ни о чем не думать? Даже вон там сейчас сяду на лавочку и помедитирую минут надцать. Или сколько получится. Какое же счастье, что в это время нет сотовой связи! Возможность жить не торопясь — она дорогого стоит! Вот как же здорово было в девятнадцатом веке! Пока нарочный записочку принесет, пока ответ напишут — и день прошел.

— Молодой человек, вы не могли бы помочь? — какой-то очень знакомый голос вырвал меня назад, в окружающую действительность.

— Извините? — я посмотрел направо, налево — но не увидел никого.

— Сюда, пожалуйста.

Ага, справа, за кустами. Я продрался в щелочку между зарослями. На лавочке, точно такой же, как и та, на которую я и сам собирался только что опустить свой тыл, сидели двое мужчин, как бы так политкорректно выразиться, очень хорошо упитанных. Оба в просторных рубахах, легкомысленных льняных брюках и солнцезащитных очках. Разве что один жгучий брюнет с густыми бакенбардами, а у второго, шатена, в волосах уже седины немного подмешано. Ага, а у брюнета костыль рядом.

— Слушаю вас, — я уставился на мужичков.

Наверняка из отделения лечебного голодания. Есть тут такое, с помощью клизм из минералки и заливания той же водички сверху пытаются снизить массу тела таким вот оверсайзнутым людям.

— У меня книжка записная упала, — виновато разводя в стороны руки, сказал седоватый. — А мы с Яном Яновичем, увы, не в состоянии ее поднять. Зеркальная болезнь, чтоб ее.

— Четвертой стадии? — ляпнул я на автомате и только потом подумал, что могу оскорбить их, и говорящего, и молчащего. Но где я слышал этот голос?

— У нее еще и стадии есть? — улыбнулся хозяин книжечки. — Это как?

— Извините, это немного пошлая классификация, — предупредил я.

— Ну, гимназисток здесь нет, — подал голос брюнет. — Рассказывайте уже.

— Первая стадия — не видно, когда висит. Вторая — когда стоит. Третья — не видно, когда делают минет. Ну, и четвертая — не видно, кто делает.

— Николай Николаевич, надо срочно проверить, какая у нас с тобой стадия, — засмеялся брюнет. — Я теперь спокойно уснуть не смогу! Срочно вызовем в палату ту докторицу молодую, скажем, в целях диагностики!

Глядя на гогочущих мужчин, я вдруг понял, кому только что скормил пошлейший анекдот. Да это же Озеров! Охренеть! И не встать. А друг его, он же тоже комментатор. Они вдвоем долго вели репортажи. Как же его? Блин, что он штангист — помню, а фамилия из головы