Волны и джунгли - Джин Родман Вулф

берегу на водопой, а из-за реки (отнюдь не широкой) слышался хруст костей: очевидно, какой-то твари посчастливилось наткнуться на прибитый течением к берегу труп. Перед моим мысленным взором тут же возник слепец, сидящий на корточках у воды с человечьей рукой в зубах.

Содрогнувшись, я, как и решил, двинулся вниз по реке.

Однако в моем сегодняшнем сновидении этот момент так и не наступил. В промоине возле крутой излучины мне подвернулась под руку целая россыпь драгоценных камней, или, по крайней мере, гладких камешков, очень похожих на драгоценные, и я, надеявшийся отыскать там огонек, сунул в карман пару-другую, не удостоив остальные даже взгляда. Во сне эти камешки оказались настоящими самоцветами – крупными, не меньше куриного яйца каждый, сверкающими сотнями граней. Мало этого, напротив, там, где усиливавшееся течение размывало берег, я углядел в земле, среди корней, угловатые отесанные камни и осколки глиняных горшков, а сновидение превратило все это в странные механизмы и сверкающее оружие, в загадочные предметы немыслимой мощи.

– Всего дольку, сударь? Всего-то дольку? – дразнили, упрашивали меня мертвые малыши, подзуживаемые Сциллой…

По крайней мере, сейчас, по прошествии времени, я полагаю, что те странные машины с оружием существовали лишь в моем нынешнем сне, столь же мнимые, как и Сцилла, и говорящие мертвецы. Но, может статься, я видел их на самом деле, только обделил вниманием, не пожелав принять такими как есть, однако память заботливо сохранила увиденное и теперь подсовывает, казнит меня за небрежение… Интересно, какие клады, какие сокровища мы можем найти, раскапывая землю возле зданий наподобие хаотически обросшего пристройками особняка Инклито?

Нынче вечером, пока мы за ужином развлекали друг друга историями да сказками, я, к изрядному собственному удивлению и ужасу Фавы, открыл в себе способность погрузиться в ее рассказ, увидеть все ею описанное и даже более и вдобавок менять ход действия. (Кстати, не забыть бы описать все это здесь.) Ну а если в историях кроется куда большее, чем я полагал до сих пор, вполне возможно, то же самое справедливо и для сновидений. Не стану утверждать, будто в развалинах непременно найдутся сокровища, поскольку я видел сие во сне. Подобные утверждения неизменно зиждутся на безумии. Но ведь сокровища вполне могут там оказаться, как тот же меч, обнаружившийся в тайнике за бронзовой скрижалью (или, еще того лучше, как серебряный кубок, по-видимому, спрятанный где-то в разрушенном доме Соседей невдалеке от Гаона), а если так, выходит, я вполне могу отыскать что-либо ценное благодаря сну, верно?

Что ж, желанный гость ко мне пусть ненадолго, но заглянул. Вернее, не гость, а гостья – кухонная прислуга, полностью одетая, однако взлохмаченная, с неописуемо довольным выражением лица, присущим женщинам, всласть натешившимся любовными играми, остановившаяся на пороге и спросившая, не угодно ли мне чем-либо перекусить. Оставив вопрос без ответа, я поинтересовался, отчего она в столь поздний час на ногах.

Прислуга объяснила, что вынуждена вставать ни свет ни заря и помогать стряпухе с замешиванием квашни, иначе не видать нам за завтраком свежего хлеба, а мать хозяина, когда в доме гости, велит, чтоб был.

Я, заметив, что в таком случае со временем на сон у нее небогато, спросил, где же она спала. Вопрос угодил точно в яблочко. На это она, изрядно покраснев (щеки ее, куда круглее щек Моры, налились румянцем, прекрасно заметным даже в неярком свете свечи), ответила, что спала в кухне.

– И сейчас туда иду.

От вопроса «откуда?» я воздержался.

– Так что, если тебе, сударь… мастер Инканто, чего-нибудь хочется, вмиг принесу.

Я ответил, что ничего не желаю, и она убежала к себе. Вторая служанка, кстати, стройна и гораздо, гораздо привлекательнее на вид.

* * *

Пробовал снова уснуть, но… все тщетно. Кошмарная река в недрах памяти ждет, готовится броситься на меня, как только я сомкну веки, и ее мертвецы снова загомонят, осыпая меня мертвыми приветствиями, а ее мертвые детишки примутся наперебой молить меня о помощи… Нет, я вовсе не говорю, что мне снова привиделся этот сон. Привидеться он мне не мог, поскольку я не уснул, но вспомнился с весьма, весьма неприятной отчетливостью.

Стоило оторвать голову от подушки, каких-то полминуты спустя в комнату вошла кухонная прислуга вот с этим подносом. На сей раз мне удалось побеседовать с нею несколько дольше, хотя напугана она была как никогда. Зовут ее Онорификой, в семье она – четвертый ребенок из семерых, а отец ее, владелец небольшой, куда более бедной фермы неподалеку, купил у Инклито трех (по словам Онорифики, очень хороших) нетелей и расплатился за них, отдав дочь в работницы сроком на три года.

– Нет, сударь, тут вовсе не так скверно, как тебе кажется. Кормят вдоволь, и одевают, а порой, глядишь, и в подарок что-нибудь перепадет.

С этим она продемонстрировала мне серебряный перстенек и браслет, который считает золотым. На самом деле он, если я хоть что-то во всем этом понимаю, из бронзы, а изготовлен, вероятнее всего, в Гаоне – на тамошнем рынке в базарный день подобных можно увидеть тысячи.

– А после завтрака, сударь, у меня и подремать время будет. Отдохнем со стряпухой на пару.

Я принялся расспрашивать ее об остальных. Стряпуха, зовущаяся Дечиной, служит в хозяйстве Инклито на постоянной основе, а плату берет всевозможной провизией, которую обменивает на все, что ей может потребоваться. Кучеру и другим работникам платят на тот же манер, и все они раз в месяц, взяв хозяйский фургон, везут полученное в Бланко менять на то, в чем возникнет нужда, или просто на что пожелают.

Вторая служанка, Торда, состоит с Инклито в каком-то дальнем родстве.

– Двоюродная сестра? – предположил я.

– Хотелось бы ей, сударь, чтоб ты так и считал! Если не ошибаюсь, мать ее была замужем за сыном брата хозяйки, только его на войне убили, и она вышла за кого-то еще, а она, (на сей раз «она» означало Торду) родилась уж после. Вот такая примерно история, сударь. Как бы там ни было, стряпуха говорит, сюда она явилась в лохмотьях и, понимаешь ли, думала, что житье ей тут приготовлено не хуже, чем у Моры. Только они ссорятся постоянно. С тех самых пор, как я здесь. Ой! Однако ж бежать пора.

На принесенном ею подносе обнаружилась чашка с блюдцем, небольшой чайник весьма хорошего чая, и сахар куда белее привычного по Гаону, и половинка лимона, и груда пирожков с вишней – человек на пять, не меньше. Чай пью с удовольствием, но пирожки решил оставить для Орева: обычай