Фантастика 2025-197 - Семён Нестеров

— Я таки с тобой. Жуть как любопытно!

Изя стоял, уже одетый для улицы, с горящими от любопытства глазами. Я пожал плечами. Скрывать что-либо от него не имело смысла.

По дороге в санях, под скрип полозьев и фырканье лошадей, я в общих чертах, без лишних деталей, изложил ему суть своего плана. Я говорил о слабости династии Цин, о восстаниях факельщиков в Шаньдуне и дунган на западе, о своей идее использовать этот хаос, чтобы под знаменами освобождения Китая от маньчжурских захватчиков решить наши собственные, российские задачи.

Он слушал молча, впиваясь в меня взглядом своих темных, умных глаз. Его обычная суетливость и жестикуляция исчезли. Он впитывал каждое слово, и я видел, как в его голове картина мира стремительно меняется, обретая новый, невероятный масштаб. Когда я закончил, он долго молчал, глядя на проносящиеся мимо заснеженные поля.

А потом повернулся ко мне, и я увидел в его глазах такой азарт, какого не видел даже тогда, когда мы нашли первое золото.

— Курила… — выдохнул он. — Ой-вэй… Свергнуть императора… Помочь одним китайцам вырезать других, чтобы забрать себе целую страну… Это же… это же гешефт тысячелетия! Это же история!

Он вскочил, едва не вывалившись из саней на полном ходу.

— Я иду с тобой! — выкрикнул он. — Я вас умоляю, ты что, думаешь, я пропущу такое представление? Не каждый день увидишь, как рушится империя!

— А прииском кто заведовать будет? — спросил я. Но Изя был неумолим.

— Закупки, прииск… Пфе! Захар справится, у него голова крепкая, как байкальский лед. А моя голова нужна здесь, рядом с твоей!

Я посмотрел на этого одесского авантюриста и пройдоху. Подумал и… И понял, что он прав! Его острый, не скованный никакими уставами и предрассудками ум, его умение находить общий язык с кем угодно и договариваться о чем угодно, его талант делать деньги из воздуха — все это будет бесценно там, в хаосе чужой гражданской войны.

Подумав мгновение, я кивнул.

— Хорошо, Изя. Ты в деле.

Он просиял и, не дожидаясь лишних команд, тут же перешел к делу. Уже в лагере, едва окинув хозяйским взглядом наши приготовления, он бросился в самую гущу событий, мгновенно взяв на себя часть моих забот. Своей неуемной энергией, умением торговаться до последнего и находить то, чего, казалось, в Иркутске и быть не могло, он в тот же день вдохнул новую жизнь в нашу неповоротливую машину снабжения.

Когда я убедился, что безжалостный механизм боевой подготовки запущен и работает без моего прямого вмешательства, то смог, наконец, вернуться к главному. К организации предстоящего похода.

Днями и ночами я просиживал в штабной палатке, расстелив на столе огромную карту Северного Китая. Теперь надо было тщательно разведать, что именно происходит на той стороне, «за ленточкой». Нам нужна была разведка, дерзкая и быстрая, чтобы определить, где лучше всего переходить границу. И я послал за корнетом Скобелевым.

Он явился ко мне в палатку — молодой, подтянутый, пышущий энергией. Казалось, от него даже пахло морозом и здоровьем. Молодость…

— Михаил Дмитриевич, — сказал я, отрываясь от карты. — Хватит наблюдать за муштрой. Есть дело для настоящего кавалериста!

Он вытянулся в струнку, его молодое лицо вспыхнуло от предвкушения какого-то приключения.

— Возьмете десяток казаков и отправляйтесь на юг. Двигаться налегке, взяв только самое необходимое. Ваша задача — вот этот место, — я очертил пальцем участок границы на карте. — Прощупать его. Найти слабые места, удобные проходы для большого отряда. Мне нужна реальная картина, корнет, а не красивые доклады!

Он просиял. Для него это был первый знак огромного доверия, первая самостоятельная боевая задача.

— Будет исполнено, ваше высокоблагородие!

Разведка ушла на юг, а время, отпущенное на подготовку, стремительно истекало. За месяц лихорадочной работы невозможное стало реальностью. Лагерь под Иркутском гудел, как разворошенный муравейник, превратившись в слаженный военный механизм. Сотни вчерашних каторжников, оборванных и отчаявшихся, теперь были разбиты на роты, одеты в одинаковые полушубки и папахи, и пусть неумело, но уже знали строй и команду. На стрельбище они научились обращаться с тяжелыми, надежными «Энфилдами», и в их глазах вместо тюремной безнадеги появился холодный, осмысленный блеск.

Пока Гурко и Баранов ковали из этого человеческого лома солдат, я, Изя Шнеерсон и Лопатин занимались снабжением. По всему Иркутску и окрестным деревням скупалось все, что могло понадобиться в долгом походе: сотни пудов муки, солонины и сухарей, бочонки со спиртом, теплые вещи, фураж для лошадей. Десятки тяжелых саней-розвальней были загружены под завязку, превратившись в огромный обоз — нашу подвижную базу, нашу надежду на выживание в диких землях.

Было, однако, еще одно важное дело, требовавшее внимания. За день до выступления я получил телеграмму о том, что закупленное мною оружие находится в Сан-Франциско и готово к высылке. Я тотчас отправил в Америку, в компанию «Вестерн Юнион» уведомление, что груз следует как можно быстрее доставить к устью Амура, а затем — вверх по Амуру до Амбани-Бира. Обязанность поддержания связи с американцами я возложил на оставляемого в Иркутске капитана Орлова.

Наконец, настал день выступления. Мне тоже пришло время уезжать. Но прежде надо было попрощаться с семьей.

Я вошел в комнаты Ольги. Она полулежала на высоких подушках, тихая, бледная, почти прозрачная в лучах мартовского солнца. Весь ее мир сузился до этого теплого, безопасного пространства, до напряженного ожидания.

Я сел на край кровати, взял ее руку.

— Ты уезжаешь, — сказала она.

Это была не просьба и не вопрос — скорее, констатация неизбежного.

— Да. Нужно быть там. Я вернусь, как только смогу.

Ее вторая рука легла поверх моей, и она медленно поднесла мою ладонь к своему животу.

— Возвращайся к нам, — прошептала она.

Я наклонился, поцеловал ее в сухие, горячие губы, потом прижался щекой к ее животу, чувствуя толчок новой жизни под своей ладонью. И ушел, не оглядываясь, потому что знал — если оглянусь, сил уйти уже не хватит. Закрыв за собой дверь, услышал, как Ольга тихонько заплакала там, на своих подушках. Черт…

Стараясь не думать ни о чем, я вышел во двор и вскочил на коня. Лопатин с супругой вышел на крыльцо, чтобы попрощаться со мной.

— Ну, с богом, Владислав Антонович! Береги себя! За супружницу не беспокойся: все устроим в лучшем виде! — напутствовал он меня.

— Ты тоже не хворай, Никофор Семенович! — бросил я на прощанье и, окинув