Патриот. Смута. Том 9 - Евгений Колдаев

Он вдруг осекся, побледнел.

— Толково говоришь. Только про самозванцев забудь. — Я ему улыбнулся недобро. — Тот, что Дмитрием звался, с нами едет. В клетке. — Тут я, конечно, покривил душой, просто в обозе под охраной. — И Мнишек едет. А мы идем, Собор Земский собирать. Нам самозванцы… — Я провел ладонью по подбородку. — Вот здесь вот все эти самозванцы. Мы за Землю русскую воюем. И об этом сейчас поговорим. Присягу пора принимать, коли на дело вас отправляю.

Двое замялись, а мои сотники закивали. Тот, что в броне был, произнес.

— Слава тебе, господарь наш. — Негромко так произнес, но душещипательно, потому что от сердца самого.

Дальше началось все это рутинное действо с присягой.

Малому отряду этому первым пришлось меня выслушать, говорить то же самое, что и всегда. Про Землю и про собор. Что не ради моего воцарения воюем мы, а ради того, чтобы сильного Царя всей землей на престол посадить.

А дальше пошло дело.

Служилых людей бывшего московского воинства поднимали, строили. Примерно в каждой партии было человек по пятьсот. Так сделано было, чтобы все слышали меня и друг друга. Я со своей легкой рейтарской полусотней ездил туда-сюда. Говорил, говорил, говорил.

Ритуал этот повторялся из раза в раз.

Во фланге, где Шуйский стоял, пришлось десять раз проделать эту операцию. Потому что по пять сотен не получалось ровно. Потом пришла пора пехоты, стрельцов и еще одной тысячи конной.

Там попроще было.

Стрелецкое воинство произвело на меня крайне положительное впечатление — люди максимально собранные, дисциплинированные. Лучшие из лучших. Да, были среди них и седые мужи, прямо деды. Не старцы, но видавшие виды. А еще присутствовали прямо молодые, считай безусые парни, но костяк был ладный, и дисциплину они знали хорошо. Попросили все разом одной тысячей присягу принять. Сказали, что негоже им делиться на части, потому что все они — люди избранной тысячи стрелецкой. И кто первый, кто второй, еще делить потом начнут.

Присутствовал сам Воротынский, Иван Михайлович, первым стоял перед стрельцами, на меня смотрел.

Муж в летах, с пышной окладистой бородой, в бахтерце, одетом поверх темного кафтана. Одетый без излишеств, больше по-военному, для похода, а не для какого-то приема. Чем отличался прилично от видимых мной раньше представителей московской знати.

Хотя, скольких я из них видел-то?

Подъехал он ко мне еще до присяги, пока стрельцы строились. С сопровождением Ляпуновых и Романова, вгляделся, пробасил:

— Здрав будь, Игорь Васильевич Данилов. Знавал я отца твоего. Славный муж был, отважный ратник.

— Здравствуй, князь, боярин Иван Михайлович. Рад я, что не в сече встретились мы, а договориться вот так получилось.

Он мотнул головой.

— Да, чудно. Казалось бы. Мы тебя бить шли. Всей ратью московской. А вышло то, что… — Он погладил свою пышную бороду. — А вышло так, что ты за веру православную сам стоишь. Скажи, боярин, воевода… Господарь. — Это слово он как-то аккуратно произнес. — А что с Дмитрием нашим, с Шуйским? Жив ли.

Я криво улыбнулся.

— Беда с ним произошла. Доверился не тем людям.

Смотрел на меня князь пристально, да и Ляпуновы уставились, слушали в оба уха, как и Филарет.

— Рязанец, Михаил Глебович Салтыков со своими людьми, заговор учинил. Убит Шуйский и все, кто с ним были. Казна войска пропала.

Я смотрел ему прямо в глаза, хотел понять, знает ли он что-то об этом. Хотя, думаю, если бы знал, уже бы несся на север с похищенными деньгами к Мстиславскому.

Повисла тишина, которую Романов прервал.

— Салтыков. — Прошипел он гневно. Резко изменился в лице, перекрестился. — Господь милостивый. Надо бы службу служить. Хоть и… Хоть и воевода он, что против нас стоял, но князь все же. Боярин, брат…

Здесь он сбился.

— Брат человека, на троне, сидящего в Москве. — Подсказал я ему.

— Верно господарь, все так. Дозволь.

Я все отчетливее понимал, что завтра войско в новом составе выдвинуться к Москве не сможет. И зрел у меня, в связи с этим достаточно интересный план.

— Да, служи, отец. Только вечером у нас совет. Дела военные и застолье. И скажи, а что, знаком он тебе.

Романов выдержал паузу, вздохнул.

— Из прошлой жизни еще. Он же не рязанец. Это он за воеводство в Рязани борется, вот и с ними стоит, против Ляпуновых. А так… Да чего уж. Грех на мне. Прости, господь. — Перекрестился вновь, целых три раза, посмотрев на небо и привстав на стременах, заговорил громко. — Грешен я господь, ибо ненавистью к этому человеку до сих пор пропитан, не простил его, хоть ты велишь мне это делать. Не могу…

Уставился на меня.

— Не могу господарь, Михаил Глебович Салтыков, это тот человек, из-за кого опала на весь мой род еще при Годунове пала. Он неправдами у меня в хоромах коренья ведовские нашел. А не было их. Вот взял и нашел. И с этого все… — Тяжело он вздохнул. — С этого все и началось для меня. Служение господу, монашество. С этого, господарь.

Видел я тяжелую ношу на сердце этого человека и бушующую там ненависть к этому самому Кривому. Бывает же, как жизнь повернула. Казалось бы, как можно спустя десять лет вот так вот на поле бранном под Серпуховом услышать о старом своем враге.

Хотя. Круг бояр-то московских не так велик. Все они, как змеи друг другу «добро» причиняют, пытаясь перед царем выше встать и преференций больше получить.

Так и живет Русь.

— Кривой. — Зло проговорил Захарий, глянув на открывшегося всей душой Романова. — Мне он тоже наделал дел. То-то он все у Шуйского бывал, на меня наговаривал. А сам рязанских людей вел и своих, из детей боярских отряд сборный. Гад. И с ним те, кто на меня зуб точит, из наших. Я то думал, просто копает, чтобы нас всех Ляпуновых оттеснить от воеводства рязанского, а оказалось… Оказалось, пригревался на груди, как змий. А потом…

Ох уж эти боярские интриги и игры за власть. Вроде бы под руку к брату царя лез, чтобы столкнуть Ляпуновых с Рязани и самому стать туда, а тут, как выдался случай — раз и нож в сердце. Причем не в фигуральном, а прямом случае. Как вы здесь вообще живете. Доверять никому из вашей боярской кодлы, вообще? Как?

— Что у вас там в момент ухода случилось-то? Захарий Петрович? — Спросил его.

— Да, этот