Мстислав Дерзкий. Часть 3 - Тимур Машуков

все, пробегая мимо, замирали на мгновение, склоняли головы или приседали в поклоне, и в их бездонных, нечеловеческих глазах читалось не раболепие, а признание. Признание моего права. Радость от возвращения хозяина.

И если Вега смотрела на все это с широко раскрытыми глазами, ловя каждый миг, каждое проявление этого диковинного карнавала оживших легенд, то для меня это была… обыденность. Картина, знакомая до боли. Так было всегда. С самого моего детства. Духи дома были частью семьи. Их боялись, но уважали. С ними договаривались, их задабривали, их проказы воспринимали как нечто само собой разумеющееся. Видеть домового, греющегося на печи, или слышать, как кикимора по ночам шуршит веретеном, было так же естественно, как слышать пение птиц за окном.

Мы шли по ожившему двору, и с каждым шагом тяжкий груз веков, что давил на мою душу свинцовым саваном, спадал с меня, как старая, истлевшая одежда. Обиды, предательства, боль одиночества, усталость от бесконечной борьбы — все это отступало, растворялось в этом знакомом, родном воздухе. Здесь время текло иначе. Здесь законы внешнего мира не имели силы. Здесь я был под защитой не просто стен, а самой сути моего рода.

Я поднялся на широкое, резное крыльцо главных хором. Массивная дверь, украшенная литыми из бронзы изображениями Рода и Рожаниц, сама отворилась передо мной, пропуская нас внутрь.

И тут на нас обрушилась волна тепла, запаха вощеного дерева, сушеных яблок и печеного хлеба. Большая гридница — парадные палаты — предстала перед нами во всем своем великолепии. Длинные дубовые лавки, столы, покрытые расшитыми скатертями, полати в углу. На стенах — оружие предков, щиты с родовыми знаками, шкуры медведей. В огромной печи, сложенной из изразцов, с изображениями тех же сказочных существ, что резвились на внешних стенах, весело потрескивали дрова. И по всей этой горнице сновали все те же духи-слуги, поддерживая в ней идеальный, нетленный порядок.

Я остановился на пороге, закрыл глаза и глубоко вдохнул. Дом. Я был дома. После столетий скитаний, после года отчаянной борьбы и мучительных превращений. И теперь, с этой незыблемой твердыней в сердце, с этой точкой опоры, я мог свернуть горы. Вернуть себе все, что было отнято. И первый шаг к этому лежал за стенами этого убежища — в каменных джунглях Новгорода, где в позолоченной клетке томилась моя сестра. Но теперь я был не просто мстителем. Я был князем, вернувшимся в свою вотчину. И горе тем, кто посмеет встать у меня на пути.

Глава 7

Глава 7

Воздух в сенях главных хором вибрировал от непривычной, но такой желанной жизни — тихим гулом призрачной челяди, скрипом половиц под невесомыми шагами, отдаленным перезвоном посуды. Эта ожившая память была и бальзамом, и шипом в сердце. Она напоминала о том, что было, и о том, что навсегда утрачено.

Рядом со мной появилась одна из служанок-кикимор, принявшая облик степенной женщины в белом платочке. Она молча присела в почтительном поклоне, а затем обратилась к Веге, указывая узкой, костлявой рукой вглубь покоев:

— Госпожа, пройди-ка со мной. Там банька истоплена, да и платье дорожное сменить не мешает. Смой с себя пыль чужеземную.

Вега посмотрела на меня, и в ее глазах читался вопрос. Она не хотела уходить, чувствуя, что происходит что-то важное, что-то, что касается самых потаенных струн моей души.

— Иди, — тихо сказал я ей, и моя улыбка была, наверное, усталой и печальной. — Ты в безопасности. Это мой дом и мои слуги. Приведи себя в порядок, отдохни. Я… мне нужно побыть одному и посмотреть, все ли на месте.

Она кивнула, доверяя мне, и пошла за кикиморой, которая засеменила впереди, ее силуэт будто растворялся в полумраке коридора. Я смотрел им вслед, пока они не скрылись за поворотом, и тогда навалившаяся тишина стала почти осязаемой. Теперь остались только я и призраки моего прошлого.

Я стоял один в просторных, теплых сенях. Мое сердце стучало гулко и неровно, как будто отзываясь на мерный, древний ритм самого дома. Ноги сами понесли меня по знакомому маршруту, тому, что был выучен еще в детстве и не стерся из памяти за прошедшие столетия. Дубовые половицы, отполированные до зеркального блеска бесчисленными шагами, мягко пружинили под ногами. Резные дверные проемы, гобелены на стенах, изображающие славные деяния предков, — все было таким же, каким я оставил. Будто время здесь и впрямь замерло, ожидая моего возвращения, чтобы вновь пуститься в бег.

И вот я остановился перед ней. Дверь в мои покои. Простая, из темного мореного дуба, с тяжелой железной скобой вместо ручки. На ней не было ни замков, ни засовов — только вырезанный в центре наш родовой знак: волк, казалось, смотревший прямо в душу. Я поднял руку. Пальцы дрогнули, зависнув в сантиметре от древесины. Что я увижу за ней? Пустоту? Забвение? Или ту самую комнату, из которой некогда ушел навсегда?

Собрав волю в кулак, я нажал на скобу. Дверь отворилась беззвучно, послушно, будто ее только вчера смазывали гусиным жиром.

И я застыл на пороге, будто боясь сделать шаг внутрь.

Воздух, ударивший в лицо, был сухим и пахнущим тем же, чем и тысячу лет назад: воском, деревом, сушеными травами в подушечке-саше и едва уловимым ароматом кожи переплетов и стальных клинков. Комната была не просто нетронутой. Она была живой. Здесь не было ни пыли, ни запустения. Все стояло на своих местах.

Широкий дубовый стол у окна, заваленный свитками и чернильницами. Притаившийся в углу деревянный сундук, в котором хранились мои юношеские доспехи. Полки с книгами, их корешки все так же ровно стояли в ряд. На стене висел мой первый настоящий меч, и лезвие его, как и тогда, отсвечивало холодной сталью. Даже воск в массивной медной свече на столе казался нетронутым.

Будто я вышел отсюда вчера. Будто все эти века, все страдания, все падения и возрождения были лишь долгим, кошмарным сном, от которого я наконец очнулся.

Я развернулся и вышел. Сюда я еще вернусь, но сейчас я хотел увидеть другую комнату, которая в этот миг для меня была важней всего. Ноги сами понесли меня дальше по коридору, к той двери, что была чуть дальше моей. Более легкой, резной, с изображением птиц и цветов. К двери в комнату моей младшей сестры. Насти.

Сердце заколотилось уже не от волнения, а от нарастающей, леденящей душу тоски. Рука снова дрогнула, когда я взялся за ручку. Я боялся. Боялся того, что увижу. Вернее, того, что не