Мстислав Дерзкий. Часть 3 - Тимур Машуков

Я глубоко вдохнул и решительно толкнул дверь.

И мир перевернулся.

Комната была такой же нетронутой, как и моя. Но если в моей царил дух воина, ученика, будущего князя, то здесь все дышало детством. Милым, беззаботным, безвозвратно утерянным.

Солнечный свет (ибо здесь, в этом зачарованном месте, всегда стоял мягкий, ровный свет) падал на аккуратную кроватку, застеленную лоскутным одеялом, которое с такой любовью шила наша мать. На резном столике стояла кукольная колыбелька из бересты, а рядом — глиняная свистулька в виде птички, которую я ей вырезал, кажется, на ее седьмое рождение. На лавке у стены были аккуратно разложены платья. Я провел по ним взглядом, и у меня перехватило дыхание.

Это были не одежды юной девушки, невесты на выданье. Это были платьица девочки. Десяти, от силы одиннадцати лет. То самое, синее, в белую крапинку, в котором она так любила бегать по саду. Вон то, зеленое, праздничное, с вышивкой у ворота… Почему они здесь? Почему не изменились? Потому что таковой она и осталась в памяти этого дома? В моей памяти? Застывшим во времени ребенком, каким я ее оставил?

Игрушки. Некоторые из них я сделал своими руками. Деревянный конь с гривой из настоящего конского волоса. Неуклюжий медвежонок, которого я долго вырезал, пока не порезал палец. Она тогда так испугалась за меня… Они лежали и стояли на своих местах, будто ждали, что вот-вот дверь откроется, и в комнату ворвется смеющаяся девочка с растрепанными косами.

Я стоял посреди этой святыни моего прошлого, и что-то огромное, тяжелое, острое подкатило к горлу. Глаза затуманились. Я видел ее, ту, маленькую, с ямочками на щеках, с бездонными, доверчивыми глазами цвета летнего неба. Слышал ее звонкий смех, ее бесконечные «братец, а покажи!», «братец, а возьми меня с собой!».

Слезы. Непрошеные, горячие, потекли по моим щекам сами, не спрашивая разрешения. Они капали на чистый, навощенный пол, оставляя на нем темные круглые пятна. Я не пытался их смахнуть. Я стоял и смотрел на этот застывший миг безоблачного счастья, на эту вечную осень моего детства, и печаль, острая, как нож, разрывала мою душу на части. Я оплакивал все потерянные годы. Мою украденную жизнь. Мое одиночество. Ту пропасть, что пролегла между нами — между братом, ставшим легендой, и сестрой, что так и не дождалась его из похода.

Я плакал так горько, что не сразу заметил.

Мой взгляд, затуманенный слезами, скользил по комнате, цепляясь за знакомые черты, и вдруг выхватил нечто инородное. Нечто, чего здесь не должно было быть. На ее кровати, поверх лоскутного одеяла, лежал свиток пергамента. Он был аккуратно свернут и перевязан шелковой лентой нежного, лавандового цвета. И искусно вплетенная в эту ленту, тускло мерцала нить речного жемчуга.

Мое сердце остановилось.

Эту ленту с жемчугом… Я подарил ей. Давным-давно. На один из ее дней рождения. Она тогда так ей восхищалась, носить не хотела, берегла как зеницу ока.

Что она делает здесь? На этой кровати, в этой комнате-призраке?

Все мое горе, вся тоска мгновенно отступили, сменившись леденящим, пронзительным холодом. Кровь застыла в жилах. Я медленно, словно во сне, сделал шаг к кровати. Рука, та самая, что только что дрожала от эмоций, теперь тянулась к свитку с неестественной, пугающей плавностью.

Пальцы обхватили прохладный пергамент. Я почувствовал подушечками шероховатость его поверхности, упругость шелковой ленты. Я развязал ее. Жемчужины мягко звякнули, скатившись на одеяло.

Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Я медленно, почти боясь, развернул свиток.

И прочитал первые строки, написанные уставным, четким, знакомым до боли почерком. Почерком моей сестры. Насти.

Мир сузился до размера пожелтевшего листа пергамента в моих дрожащих руках. Все остальное — комната-призрак, застывшее детство, даже собственная плоть, наполненная молодой силой, — перестало существовать. Были только эти строки. Этот почерк. Ее голос, звучащий в каждой выведенной с любовью букве.

«Дорогой брат. Если ты читаешь это, значит, волхвы правы, и наше Родовое Убежище, наш дворец, вновь обрел своего хозяина. И ты нашел в себе силы вернуться…»

Первые слова ударили по мне, как молотом, подтверждая невероятное. Она знала. Знала о склепе. Знала, что я могу вернуться. И она оставила мне это послание. Словно бросила бутылку в море времени, надеясь, что однажды ее выловлю именно я.

Я опустился на край ее детской кровати, не в силах устоять на ногах. Пальцы впились в пергамент, и я продолжил читать, жадно, с жутким, нарастающим в груди холодом.

Она писала о том, что случилось после. После той последней битвы. Той, что я помнил смутно, как горячечный бред: ярость, боль, лицо генерала Нави, Четырехлистника, его отравленный клинок, пронзивший мою защиту…

«…Мы все думали, что ты погиб, — писала она. — Принесли тебя с поля боя бездыханного. Отец… долго горевал. Мать год носила траур. А я… я была со всеми, но будто осталась одна. Ты бросил меня, и я тебя в этот момент ненавидела. Плакала до тех пор, пока слезы не высохли. Весь Новгород оплакивал своего героя».

Непрошенная слеза упала на пергамент, размывая чернила. Я смахнул ее тыльной стороной ладони, словно кощунствуя, и продолжил читать, торопясь, боясь, что мне может не хватить духа закончить.

«Но круг волхвов нашел способ. Яд был страшен, он пожирал тебя изнутри, но не мог убить окончательно — твоя собственная сила, твоя магия сопротивлялась. Они ввели тебя в сон. Глубокий, как сама Навь. Они рассчитывали, что твое тело, твой дух смогут побороть яд во сне. Годами мы ждали. Я приходила к тебе, говорила с тобой, рассказывала обо всем… Но ты не просыпался. Шли годы, десятилетия… Ты оставался ни жив, ни мертв. И тогда было решено поместить тебя в родовой склеп. Скрыть от всех. Чтобы твой вечный сон не смущал умы и не стал яблоком раздора. Волхвы поставили чары: если ты сможешь ожить, то сможешь и выйти. А если яд победит, и ты превратишься в нежить… чары уничтожили бы твое тело. Это был жестокий выбор, братец, но иной надежды не было».

Так вот откуда этот многовековой сон. Не проклятие, не магия врага. Попытка спасти. Отчаянная, долгая, и в итоге… почти увенчавшаяся успехом. Я выжил. Я победил яд. Правда, ценой столетий беспамятства и долгого, унизительного пути к себе.

Я перевернул страницу, и мое дыхание перехватило. Она писала о жизни. О своей жизни, которая кипела, пока я спал.

«Мы закрыли главный разрыв Нави, братец. Твоей жертвой был куплен шанс,