Небудущее - Владимир Сергеевич Березин

class="p1">Я понимал, что такие визиты случаются часто, какие-то неизвестные мне люди ежечасно умирают на разных континентах. И я о них не думаю, никто о них не думает, – это защитная реакция, никуда не деться. «Следи за собой» – так называется этот защитный механизм. Я тоже похож на обезьяну из моего любимого фильма «Маугли», которая втягивает голову в плечи. Жена мне как-то объяснила, отчего лев – царь зверей. Она повезла туристов в очередное банановое неблагополучие, и, проходя по огороженной тропе, они услышали льва. Он как-то рыкнул в лесу, и все звери вдруг притихли. Замолчали обезьяны, заткнулись попугаи, втянули голову в плечи и сами туристы, – в общем, все притормозили свои дела. Так и смерть – такое событие, когда все окрестные люди должны прижать уши. На какую-то минуту, причём вне зависимости от отношения к покойнику.

Потом у тебя включается второй защитный механизм, и ты всё мягче относишься к тому, что ненавидел, потому что это часть тебя, твоих воспоминаний.

Ну, не сказать, что полюбишь Гитлера, но вот тёщу-покойницу, что тебя пилила и кровь твою пила, – вполне.

И наконец, включается третий защитный механизм. Многие обезьяны начинают кричать, услышав о чужой смерти. Им нужно убедить самих себя в том, что они живы. И сторонний натуралист часто решает, что их задела личность съеденного осла или гибель бегемота. А у них совсем иные мотивы.

Сейчас, лёжа в темноте, я понимал, что недостаточно жив, если ко мне приходила Смерть, то есть ни жив ни мёртв. Как я могу быть мёртв, когда нужно встать и отправиться в туалет. В общем, это был не страх, а какая-то обида. Человеку хочется бессмертия, а ему уготована стена «цойжив».

Утром о вчерашней гостье никто не заговорил. Кофе был выпит, бутерброды я сунул в пакет, чтобы не брать сумку, и вывалился из подъезда в снежную кашу.

Зачем она приходила? Я знал истории про то, как люди годами бегали от Смерти. Они потом, разумеется, встречались, но выиграть года два – это вовсе не плохо.

Я брёл к переходу по раскисшему снегу, когда рядом со мной остановилась машина.

За рулём была Смерть. Я сразу узнал её – была такая семейная легенда, что она однажды уже приходила ко мне, и я запомнил, что она выглядит как школьная учительница. Каждый видит её по-разному, мне вот – школьная учительница, учительницы вообще производят впечатление на мальчиков.

Как-то я видел, как умер незнакомый человек. Я пошёл к отцу в шахматный клуб, рядом с которым, прямо на бульварах, все играли в шахматы. Сидели на скамейках, вокруг толпились безмолвные наблюдатели. Шахматисты торчали на бульваре, будто загадочные птицы. Они были там всегда, даже зимой, и как-то именно зимой я пошёл к отцу, потому что потом мы должны были ехать на ёлку.

Среди сугробов сидели на лавочках старики в смешных шапках, похожих на каракулевые пирожки, и пар шёл у них изо рта, как табачный дым. Я остановился рядом с одной из лавок, потому что меня заинтересовал отставной военный – он был в генеральской шинели без погон и в папахе. Генерал стоял за лавкой так, будто перед ним была не шахматная доска, а план генерального сражения на гигантской карте с кружками и стрелами, с синими и красными линиями. Он не играл, но казался главным в этой композиции.

Игроки сидели на лавке в неудобной позе и вынимали руки из карманов только для того, чтобы сделать ход. Судя по количеству фигур на доске, они только что начали.

Игравший белыми горбоносый пожилой человек, в шапке пирожком, взялся за слона и вдруг замер, а потом откинулся назад. От неловкого движения доска вздрогнула, и одна из пешек подпрыгнула и скатилась в снег. Это странное свойство памяти; наверное, я всё это придумываю – странное движение фигуры, то, как она падает набок, а потом катится по доске, и наконец от неё остаётся только неразличимая дырка в пушистом сугробе. Я запомнил своё желание предупредить, что пешка исчезла, но всем было не до меня – и не до пешки, конечно.

– Смотри, – сказал кто-то сзади.

Это был отец, он вышел из шахматного клуба встречать меня, или, может, его позвали зрители прерванной партии, не знаю. Я посмотрел на бульвар – по нему уходила вдаль тёмная фигура. Тогда отец мне сказал, что каждый видит своё: перед ним была маленькая старушка, что медленно шла прочь в своём старом пальто. Она чем-то была похожа на его мать, а мне напомнила школьную учительницу.

Я тогда был влюблён в учительницу физики…

– Что смотришь, садись, – сказала Смерть.

– Здесь нельзя останавливаться, – мрачно ответил я.

– Ну так тем более – садись быстрее.

Нужно было лезть через сугроб, но разве тут откажешься? Я забрался на переднее сиденье и уставился на Смерть.

– У тебя отец сегодня в клубе? – спросила она, начав движение и сразу же нарушив несколько правил.

У меня упало сердце, но она продолжила:

– У меня к нему дело. Предупреди его, пожалуйста, потому что мне не нужно, чтобы кто-то нервничал. Не к нему я, не к нему. Я уже была в клубе и дома у него была, – кажется, он начал от меня бегать, а у меня сейчас другое дело.

Я позвонил отцу и рассказал, что произошло. Он долго сопел в трубку, а потом спросил, когда мы будем.

– Через двадцать минут, – громко сказала Смерть, так что отец там, у себя вдалеке, услышал.

Я ехал и думал, что было бы глупо сказать, что мне надо на работу, или спросить, когда мы закончим.

Шахматный клуб был пустынен. Я давно здесь не бывал и поразился какой-то странной нищете, которая лезла изо всех щелей. На стенах висели выцветшие фотографии районных чемпионов и графики соревнований.

Я открыл дверь с надписью «Правление» и пропустил Смерть вперёд.

Отец сидел за столом в огромной зале. Было тихо и гулко, как в квартире, откуда при переезде уже увезли все вещи.

На полированной поверхности стола я обнаружил стакан. Бутылка, видимо, была уже на полу, около тумбы. Отец крепко пил, пил и сейчас, и родственники, а особенно – родственницы, мне постоянно говорили, что именно из-за этого они развелись с матерью. Это была правда только отчасти: мать ревновала его ко всем занятиям вне дома, к тому, например, что он из своего института ехал не домой, а в шахматный клуб. Он был ей верен, но ревность не обязательно концентрируется на обычных искушениях. Матери было