Небудущее - Владимир Сергеевич Березин

А теперь надо честно признаться, что я начал бояться смерти, я привык к жизни. Но всё, я готов.

– Иосиф, вам не положено, – ответила Смерть. – Я не за этим здесь.

Не сговариваясь, мы выпили водки. Чокаться со Смертью никому в голову не приходило. Я подумал, что непонятно зачем между нами появилась водка, эта мёртвая русская вода. Она вносила в наши посиделки какую-то пошлую ноту – как что-то трагическое, так надо выпить. Но отец пил всегда, этот недобитый шахматист, видимо, тоже. Я – из-за собственного безволия. А Смерть… Смерть нашла себе какого-то малахольного. Понятно, что никакого Ласкера он не видел.

Ласкер умер в сорок первом – любой желающий мог в этом удостовериться, выйдя в коридор. Там висели портреты всех чемпионов мира, только после Фишера у них не было второй даты после чёрточки.

Но забирать его Смерть не хочет, а нужно ей от него что-то ещё. Сумасшедшие, кстати, меня всегда пугали, особенно те, что были около шахмат.

Отец объяснял это так:

– Знаешь, Честертон говорил, что воображение не порождает безумия, его порождает рационалистический ум. Поэты не сходят с ума – с ума сходят шахматисты. Математики и кассиры бывают безумны, творческие люди – очень редко.

– История знает множество безумных поэтов, – возразил я ему. – Клинических, в смысле.

Я думал, что сейчас мы вспомним Рубинштейна и Стейница, что окончили свои дни в сумасшедшем доме. Кажется, Рубинштейн там всё время ходил, а потом ставил пешку обратно. Но отец вернулся к своему любимому Честертону. Честертон говорил ещё, что каждый, кто имел несчастье беседовать с сумасшедшими, знает: их самое зловещее свойство – ужасающая ясность деталей. Они соединяют всё в чертёж более сложный, чем план лабиринта. И ещё Честертон предостерегал, что, споря с сумасшедшим, вы наверняка проиграете, так как его ум работает тем быстрее, чем меньше он задерживается на том, что требует углублённого раздумья. Ему не мешает ни чувство юмора, ни милосердие, ни достоверность опыта. Этот ум, утратив некоторые здоровые чувства, стал более логичным. В самом деле, обычное мнение о безумии обманчиво: человек теряет вовсе не логику; он теряет всё, кроме логики.

Потом мне довелось на практике проверить эти слова, и отец, то есть Честертон, оказался прав.

Я никогда не спорил с сумасшедшими и с этим не стал бы. Но тут и без меня жизнь закипела, как забытый на плите чайник – отчаянно, неотвратимо, как предвестник большого пожара.

Между тем Смерть устало спросила малахольного:

– Иосиф, помните ту партию тысяча пятьсот десятого года? Ту, что по переписке? Да она тогда у вас одна и была, помните ведь?

Иосиф Александрович начал тереть виски, как заправский сеансёр, а потом замычал что-то нечленораздельное.

– То есть Иосиф Александрович помнит, что был курьером, – мрачно сказала Смерть.

– Это как раз про курьерские шахматы? – спросил я отца тихо, но он замотал головой:

– Курьерские шахматы – это совсем другое, нет.

– Не притворяйтесь, Иосиф, – продолжила Смерть. – Всё вы помните. Расскажите вот им.

Она не повернула голову к нам, но было понятно, что сейчас мы узнаем очередную странную историю.

Иосиф вместо этого с обидой сказал:

– Я был надёжным гонцом.

И замолчал.

В этот момент отец подвинул ему стакан и с каким-то даже размахом, как мне показалось, плеснул в него. Водка как-то не кончалась в этой смертельной бутылке.

Иосиф махнул её как воду и начал рассказывать историю про какого-то рыцаря, что играл в шахматы по переписке. Шахматные партии буквально передавались по наследству.

Беда была со связью – и то одного гонца зарежут по дороге, то другой умрёт от чумы. Иосиф не мог умереть, он был вечен и не особо боялся за свою жизнь. Но на пути в Италию из Северной Франции достаточно опасностей, и, когда за ним погнались какие-то негодяи, он лишь успел сунуть пенал с посланием в дупло придорожного дуба. Его крепко поколотили, протомили неделю в плену, убедились в незнатности и продали в рабство. Иосиф выбрался из этой неприятности спустя год, а дальше началось самое интересное.

Убедившись в исчезновении гонца, господин Монстрикоз отправил свой ход снова, но при этом изменил своё решение – двинул не коня, а пешку. Партия продолжалась.

Иосиф бежал из плена, нашёл дуб, дупло и деревянный пенал, изрядно промокший к тому времени. Гонец добрался до места в самый неожиданный момент. Игрок умер, а двое его сыновей делили наследство. Но ход был учтён, и партия пошла наперекосяк. По сути, игрались две разные партии, всё больше и больше отличаясь друг от друга.

Добро бы это были простые игроки, тут было понятно, что делать. (При этих словах Смерть потянулась, как учительница, которая и впрямь знает, как разрешить все проблемы.) Но игроки, как продолжил Иосиф, были непросты, а особенно Иегуда Гентский.

Более того, один из братьев на другой стороне затеял играть в шахматы с женой своего брата и, когда отлучился на время, оставил делать ходы какого-то рыцаря. Тот быстро проиграл, а жена его произнесла: «Не тебе мат, а отцу слепца». (Сын этот действительно был слеп и недоношен.) Брат не смог снести насмешку и, затаив злобу, но не подав вида, начал вторую партию. Едва переставив фигуры, он исчез и тайно поехал в дом своего брата. Тот, предчувствуя недоброе, пытался укрыться в церкви, но это помогло ему мало. Его поймали, и брат отрезал у брата его мужской орган. После этого он вернулся к ничего не подозревающей женщине и, сделав несколько ходов, швырнул срамную плоть брата на доску со словами: «Мат жене скопца», – видимо, рифма «слепца – скопца» казалась ему остроумной.

Вероятно, всё это было каким-то важным элементом истории, но я уже запутался в этих братьях.

Иосиф сказал меж тем:

– Было три профессии, позволявшие вырваться из гетто: врач, музыкант и шахматист. Но Иегуде вовсе не нужно было покидать гетто. Говорили, что в тридцать лет он уже получил Преференции, но, конечно, это не так.

– Иосиф, не говорите глупостей, он, конечно, получил Преференции, и вы сами понимаете, что означал проигрыш. Вас же прокляли, Иосиф, и вы об этом знали. И, зная это, вы позволили ему разозлиться и играть обе партии.

Иосиф ещё больше сгорбился и как-то увял.

В общем, выходило так, что больше всего кого-то раздражает, что эти две партии играются до сих пор, создавая две дополнительные реальности.