Знамя - Арсений Громов

А крепость догорала, и наступление, взяв её или обойдя, катилось дальше — к Одеру, к последней большой реке, за которой ждали Зееловские высоты и Берлин. Города-крепости падали один за другим, обречённые гарнизоны гибли в кольце, и обречённый мир, объявивший «крепостью» сам себя, сыпался прахом, не желая признать конец и потому губя в агонии и своих, и чужих.

Глава 10

Одер

А потом был Одер — последняя большая река перед Берлином, и Корнев форсировал её с тем особым чувством, что бывает, когда знаешь: это предпоследний рубеж, дальше — логово.

Реку эту армия перешла так, как умела теперь, — по науке, дорого, но не катастрофой. Та страшная днепровская переправа осени сорок третьего, на воротах и бочках, под кинжальным огнём, когда полреки уходило на дно, осталась далеко позади; на Одере уже были и переправочные средства, и прикрытие, и тот отлаженный, страшный опыт, что армия выстрадала за годы. Зацепились, навели, перебросили. Кровь была — реки даром не даются, — но не та катастрофа, что в сорок первом или сорок третьем.

Корнев, как всегда, развернул на захваченном плацдарме передовой пункт, у самой воды, и принимал тех, кого приносила переправа: раненных на воде, при посадке, на той стороне; и тех, кого Одер брал по-своему — ледяной апрельской водой, в которую падали и тонули, и которых вытаскивали окоченевшими. И он грел их, и останавливал кровь, и возвращал утонувших — той своей реаниматорской наукой, которой за войну выучил уже многих и которая здесь, на последней реке, спасала так же, как на первой.

* * *

На одерском плацдарме армия копила силу для последнего удара — и Корнев видел, как собирается этот удар, и знал, чем он кончится.

На плацдарм ночь за ночью, под огнём, переправляли всё — пехоту, орудия, танки, боеприпасы, горючее. Плацдарм набухал силой, готовился к прыжку — последнему прыжку этой войны, через Зееловские высоты, на Берлин. И в воздухе над плацдармом стояло то особое напряжение, которое Корнев знал по всем кануны больших сражений: предчувствие, в котором смешаны страх, и жажда, и усталость, и близость конца.

— Скоро, доктор? — спросил его командир, с которым они стояли на плацдарме, глядя на запад, где за высотами, за дымкой, угадывался Берлин. — Чую — вот-вот рванём. На самый Берлин. Тяжело будет?

— Тяжело, товарищ командир, — сказал Корнев, и в голосе его не было сомнения, как не было его, когда он три с половиной года назад обещал умирающему мальчишке, что Москву не отдадут. — Очень тяжело. Сначала высоты — он за них зубами вцепится, последний рубеж перед логовом. Потом сам Берлин — уличный ад, он там до последнего драться будет, ему деваться некуда. Крови будет много. И горше всего — что в последние недели, на самом пороге. — Он посмотрел на командира. — Но возьмём. И высоты возьмём, и Берлин. И знамя поднимем над рейхстагом. В конце апреля, в начале мая. И — конец. Я это знаю, товарищ командир. Твёрдо знаю. Готовьте людей к самому тяжёлому — но и к тому, что оно последнее.

Командир посмотрел на него — как смотрели на Корнева многие за войну, узнавая в его словах не самонадеянность, а ту странную, нечеловеческую уверенность, природу которой не понимали, но которой верили.

— Ну, дай-то бог, доктор, — сказал он. — Дай-то бог, чтоб последнее. Устали все. Дойти бы — и чтоб конец.

— Дойдём, — сказал Корнев. — Совсем немного осталось. За тем берегом, за высотами — Берлин. А за Берлином — конец войны. Рукой подать. Дойдём.

И армия на одерском плацдарме копила силу для последнего прыжка, и Корнев готовил свой медсанбат к последнему потоку, и впереди, за высотами, в дыму, лежал Берлин — логово, к которому шли три с половиной года и тысячи вёрст, и до которого осталось — последнее усилие, последний рубеж, последняя кровь.

Глава 11

Зееловские высоты

Одер форсировали — а потом упёрлись в высоты перед Берлином, и Корнев понял, что последний рубеж враг будет держать так, как держат порог собственного дома.

Реку перешли по науке — армия умела это теперь как дышать; та страшная днепровская переправа сорок третьего, на воротах и бочках под кинжальным огнём, осталась далеко позади. Зацепились, навели, перебросили — дорого, но не катастрофой. А вот за рекой, на подступах к Берлину, встал последний большой рубеж: Зееловские высоты — гряда, перепаханная окопами, дотами, врытыми орудиями, заминированная, простреливаемая насквозь, и за ней — прямая дорога на столицу. И немец вцепился в эту гряду насмерть: за ней был Берлин, его логово, дальше отступать было некуда.

Штурм начался в предрассветной тьме шестнадцатого апреля — и начался так, как Корнев знал из той, прежней жизни, и всё равно не поверил глазам.

В черноте перед атакой разом вспыхнули десятки зенитных прожекторов — сотни миллионов свечей ударили с нашей стороны в лицо немецкой обороне, ослепляя её, выхватывая из тьмы поле атаки, освещая дорогу пехоте. Свет встал стеной, и в этом неживом, режущем свете, под грохот тысяч орудий, пехота и танки пошли на высоты. Это было невиданно, грозно, страшно — будто сама ночь раскололась светом, и из света двинулась лавина.

— Это что ж такое, доктор? — выдохнул санитар рядом, заслоняясь от далёкого зарева прожекторов. — Светло как днём, среди ночи… Откуда?

— Прожекторы, — сказал Корнев. — Чтоб ослепить его и осветить нам дорогу. Чтоб атаковать в темноте — и видеть. Голова работает, не только сила. — Он смотрел на режущий свет, встающий стеной над высотами. — Запомни эту ночь. Это последний большой рубеж перед Берлином. Возьмём высоты — и дорога на столицу открыта. Только дорого они станут. Очень дорого. Он за них зубами держится. Готовь всё — сейчас понесут.

* * *

И понесли. Зееловские высоты дались страшной кровью — и эта кровь была особенно горькой, потому что лилась на самом пороге победы.

Немец держал гряду отчаянно, как держат последнее; каждый окоп, каждый дот, каждую складку приходилось брать с боем, и пехота шла на пристрелянные высоты под кинжальным огнём, и танки горели на минных полях и под фаустпатронами — этим новым, страшным