Знамя - Арсений Громов

крепостью, каждое окно — огневой точкой, каждый подвал, каждая станция подземки, каждая баррикада из трамваев и мешков — рубежом, который надо брать с боем. Штурмовые группы прогрызали город дом за домом, квартал за кварталом, в дыму, в пыли от рушащихся стен, под огнём отовсюду — сверху, сбоку, из-под земли. Фаустпатроны жгли танки в упор из подворотен. Снайперы били с чердаков. Город был нашпигован смертью на каждом метре.

И поток раненых был под стать — самый страшный за всю войну поток, потому что городской бой рвёт человека в упор, накоротке, безжалостно. Корнев развернул свои пункты прямо в захваченных домах, в подвалах, в метре от боя, и принимал, и резал, и вытаскивал — без передышки, сутками, как в самые чёрные дни. Только теперь за каждой спасённой жизнью стояло особое: дотянуть человека до конца, который вот он, рядом, в считаных днях. Спасти — чтоб дожил до Победы. Это давало силы, когда их уже не было.

А ещё Берлин показал Корневу то, от чего стыло сердце даже у него: кого режим бросил в эту последнюю мясорубку.

Стариков. Мальчишек. Фольксштурм — ополчение из тех, кто уже не годен или ещё не годен: седые деды и пацаны лет четырнадцати-пятнадцати, в не по росту шинелях, с фаустпатронами, которых им сунули в руки и послали умирать за уже проигранное дело, за фюрера, что сам сидел в бункере и доживал последние дни. Гитлерюгенд — дети, накачанные пропагандой до фанатизма, дравшиеся отчаяннее иных солдат, жёгшие танки и гибнувшие пачками.

И вот это Корневу было невыносимо. Потому что они стреляли в его людей, убивали — и их приходилось убивать в ответ, иначе они убьют тебя; а они были дети. Дети, которых их же вожди бросили в огонь в самом конце, цинично, бессмысленно, чтоб оттянуть на несколько дней неизбежное.

* * *

Уличный бой выматывал не только тело — он выматывал душу особым своим характером, и Корнев, развернувший пункт в полуподвале отбитого дома, в метре от боя, видел это на каждом раненом.

Городской бой бьёт накоротке, в упор, из-за угла, сверху, из подвала, — и раны от этого особые: рваные, грязные, от близких разрывов, от обвалов, от осколков кирпича не хуже стальных. Штурмовые группы прогрызали квартал за кварталом, и поток в корневский подвал шёл густой, тяжёлый, и Корнев работал на пределе, как в самые чёрные ночи войны, — только теперь с горьким привкусом: эти последние раны, эти последние смерти были — за считаные дни до конца, который он знал наверняка.

Принесли командира штурмовой группы — молодого старшего лейтенанта, грудь пробита, дело плохо. Он был в сознании и, пока Корнев боролся за него, всё рвался обратно, к своим, в бой:

— Доктор… пусти… там ребята мои… квартал брать… я их бросил…

— Лежи, — сказал Корнев, работая. — Никого ты не бросил. Ты ранен, тебя вынесли. Твои возьмут квартал — и без тебя возьмут, ты их хорошо выучил, по тебе видно. А ты — лежи и живи. Конец войны через несколько дней, слышишь? Через несколько дней. Не смей в последние дни помирать. Доживи. Поглядишь, как кончится.

— Через несколько дней?.. — прошептал старлей. — Правда, доктор? Кончится?

— Правда, — сказал Корнев твёрдо, вливая ему кровь, ставя клапан на пробитую грудь. — Я тебе говорю — а я знаю. Берлин падёт со дня на день. Знамя поднимем над рейхстагом. И — всё, конец, Победа. Ты только доживи. Я тебя вытащу — а ты доживи. Уговор?

— Уговор, доктор, — выдохнул старлей и затих, доверившись.

И Корнев его вытащил — грудь собрал, кровь восполнил, пенициллин, всё. И старлей дожил — до Победы дожил, как Корнев обещал, и поглядел, как кончится. Один из многих, кого Корнев в эти последние дни выдирал у смерти с особым ожесточением, потому что дать человеку умереть на самом пороге победы, после всего пройденного, было невыносимо, и Корнев не давал — бился за каждого, чтоб дотянул, чтоб дожил, чтоб увидел.

— Сколько их, батя, — сказал заглянувший Гриша, ещё до своей раны, чёрный от копоти, оглядывая забитый ранеными подвал. — В последние дни — а гибнут, гибнут. Обиднее всего — теперь-то.

— Обиднее всего, — согласился Корнев. — Потому и бьёмся за каждого, как никогда. Чтоб дотянули. Чтоб дожили до конца. Я их, Гриша, в последние эти дни вытаскиваю злее, чем за всю войну. Не отдам смерти на пороге. Не для того три года вели, чтоб в последний день потерять.

* * *

Одного такого мальчишку Корневу принесли на стол — и он запомнил его, как запомнил того, на Прохоровке, что бредил «мама, открой люк».

Немецкий пацан, лет четырнадцати, в огромной шинели, с фаустпатроном жёгший наши танки, был тяжело ранен в том же бою, в котором подбил машину. Его принесли вместе с нашими — потому что приучились: раненый идёт к доктору. И лежал он на корневском столе, белый, перепуганный, и смотрел дикими глазами — ждал, что русские его, гитлерюгендовца, добьют.

А Корнев его лечил. Молча, стиснув зубы, борясь в себе с тем, что этот пацан только что сжёг наш танк с экипажем, — и одновременно видя перед собой ребёнка, которого взрослые мерзавцы накачали ненавистью и швырнули в огонь умирать за свою агонию.

— Доктор, — не выдержал кто-то из санитаров, — он же танк наш… ребята там сгорели… а ты его…

— Знаю, — сказал Корнев тяжело, не отрываясь от работы. — Знаю, что сжёг. И что ребята сгорели — знаю. — Он перевязывал. — А он — пацан четырнадцати лет, которому мрази в руки фауст сунули и сказали «иди умри за фюрера». Кто виноват, что он танк сжёг? Он? Или те, кто его, ребёнка, в это втравил и в огонь послал? — Корнев затянул повязку. — Виноваты те. А с него спрос детский. Он жертва не меньше, чем тот наш экипаж, — только другой жертва. Их обоих одни и те же мрази убили: наших — его руками, а его — своей пропагандой. — Он посмотрел на санитара. — Я лечу ребёнка. А с мразей, что детей в огонь шлют, спросим отдельно. По всей строгости. Понятно?

Немецкий мальчишка не понимал русских слов, но понимал, что его не добивают, а лечат, — и заплакал, по-детски, навзрыд, и что-то шептал, и Корнев разобрал