Возрождение Легенды - Антон Боярин

часу — Воронов гонял меня по вечерам с тех пор, как выяснилось, что после нагрузки я восстанавливаюсь быстрее, чем успеваю устать, — и пошёл коротким путём, через хозяйственный двор между западным крылом и котельной. Двор был узкий, освещённый одной лампой над дверью, с поленницей вдоль стены и штабелем ящиков у ворот.

Идеальное место, чтобы кого-нибудь встретить. Я его для того и выбрал.

Он вышел из-за поленницы, когда я прошёл половину двора, и был не один: с ним пришли ещё двое, и обоих я не знал.

— Жаров, — сказал Щеглов. — Разговор.

— Слушаю.

— Не здесь и не со мной. — Он держал руки в карманах и повторял заученное. — В субботу за тобой пришлют. Приедешь, поговоришь, всё решится по-хорошему. Твоему отцу это тоже удобнее.

Вот здесь я и понял, зачем их трое.

Разговор такого рода ведут один на один, если он действительно разговор. Троих берут, когда собираются не приглашать, а вести, и когда допускают, что человек упрётся. Двое незнакомых стояли по краям, не приближаясь, и один из них медленно вынул руки из карманов.

Я мог бы спросить, кто пришлёт. Мог бы спросить, что решится и почему отцу удобнее.

Не спросил. Вопрос показал бы, что ответа я не знаю, и мне было выгоднее, чтобы они считали, будто я знаю всё.

— В субботу я занят, — сказал я и пошёл прямо на него.

Тот, что справа, ударил первым — низко, по бедру, ботинком, и удар был поставленный. Я принял его, не отходя, и пошёл дальше, а он остался стоять на одной ноге: бил в мясо, попал в дерево.

Левый успел взять меня за куртку. Я довернулся под его руку, поймал запястье и сжал.

Хруста не было. Он сел на землю и стал молча смотреть на свою кисть, которая теперь висела как-то не так.

Щеглов вынул руки из карманов слишком поздно.

Я взял его за грудки, поднял и приложил спиной о стену котельной — вполсилы, чтобы он забыл, как дышать. Он был лёгкий. Я держал его на весу одной рукой и отчётливо чувствовал, как внутри разворачивается то же, что во дворе с канатом, — только медленнее и с явным одобрением.

Тело сказало: продолжай, кости у него тонкие, всё быстро.

Я поставил его на землю — не из жалости, а из арифметики: сломанный второкурсник это дознание, свидетели и три дня разбирательств, а мне нужно было другое. Пока он оседал по кирпичу и пытался вдохнуть, я запустил руку ему за пазуху, во внутренний карман, и вынул склянку.

Тёмное стекло, тугая пробка, тёплое от тела.

— Отдай, — сказал он хрипло. — Отдай, у меня спина, я без него не…

Он замолчал сам, поняв, что уже сказал лишнее.

Я разжал пальцы у него перед лицом, показал склянку и убрал её в карман.

— В субботу я занят, — повторил я. — Передай тому, кто пришлёт.

Я ушёл, не оборачиваясь, и на воротах слышал, как за спиной поднимают с земли того, кому я сломал руку. Никто не крикнул мне вслед. Похоже, здесь и это было принято.

Склянку я разглядывал у себя в комнате, при настольной лампе, и провозился с ней до глубокой ночи.

Стекло тёмно-зелёное, толстое, с одним пузырьком воздуха у самого дна — ручная работа, не мануфактура. Пробка залита воском и уже подрезана. На донце — клеймо в сантиметр: тот же знак, что стоял мелким тиснением на бумаге под багровой печатью, которую я читал ночью в отцовском кабинете.

Я поставил склянку под лампу.

Тёмной жидкости внутри оставалось меньше половины, и пахла она травой, спиртом и чем-то ещё, слабым и холодным, чего я назвать не мог. Мальчишке со спиной это действительно помогает. А дают его бесплатно, каждый месяц, вместе со стипендией и обязательством, — и через год спина у него та же, а верен он уже им.

Я держал армии на жалованье, страхе и вере. Ни одна из этих трёх вещей не работает так надёжно, как ежемесячная бутылочка.

Я записал в тетрадь то, что теперь знал. Вышло коротко, потому что длинно писать было нечего.

Кровины не воюют. Кровины поставляют. Академия сидит на их составах не первое десятилетие и берёт их вчетверть дешевле, чем брала бы у кого угодно другого, — а значит, при первом же серьёзном споре она будет очень заинтересована не заметить, кто прав. Четырнадцать студентов, за которых они платят открыто, и четверо, за которых платят не деньгами. Ратниковы, ужинающие у них по средам двадцать лет. Мать Ратникова, которая без их настоек не встаёт.

И моё собственное имя, к которому всё это теперь развернулось.

Двадцать три дня превратились в двадцать. В архив я спускался ещё два вечера, после полигона, и уходил оттуда за полночь, а в шесть стоял перед Вороновым и делал вид, что спал. Воронов ничего не сказал, но в те три дня гонял меня злее обычного, и я понимал, за что.

Я думал о том, как решил бы эту задачу прежде, и ответ у меня был готов до того, как я закончил думать. Поставщика я бы не тронул. Я бы взял склад.

Всё, что стоит на снабжении, держится на одной точке, где вещество лежит физически. Человек, у которого нет вещества, перестаёт быть силой в тот же день. Так я снимал осады, так я разваливал союзы, и так это делается везде, где есть склады.

Мысль была правильная, и от неё мне стало нехорошо.

Потому что придумал это командующий, у которого было на такие решения право, данное полем и армией. А придумал это сейчас восемнадцатилетний первокурсник в казённой комнате с одной табличкой на двери, у которого из активов — сломанный тренировочный нож, чужая склянка и три недели.

Я убрал тетрадь в стол и лёг, не раздеваясь. Спать не хотелось.

Где-то в этом же городе спал тот, кто две недели назад отправил моему отцу вежливую бумагу, а сегодня велел привезти меня в субботу, и он совершенно точно не считал часов до истечения защиты — он их просто ждал, как ждут поезда, зная расписание.

Я тоже теперь знал расписание.

Разница между нами была в том, что он думал, будто ждём мы оба.

Утром я сделал то, чего не делал ни разу с момента пробуждения, и что стоило мне больше, чем весь предыдущий вечер: я никому об этом не сказал.

Не отцу, потому что отец ответил бы «нет», и ответил бы правильно. Не Воронову: он