Возрождение Легенды - Антон Боярин

— Научишься.

— Уже. — Она закрыла глаза. — За две недели на плацу. Воронов трижды поправил мне стойку, и трижды он был прав, и я трижды промолчала. Он, между прочим, неплохой инструктор. Я ему этого не скажу.

Я погасил лампу и лёг рядом, и она не стала возвращать чужое лицо, и всю ночь спала своим.

Встали в пять. За окном стояла чернота и мороз в двадцать два градуса, и снега по-прежнему не было — под аномалией его не бывает и в декабре.

Собирались молча и быстро, и это оказалось единственным, что мы за две недели научились делать без Воронова. Грузовик забрал нас в половине шестого от общежития вместе с Катей и пошёл на юг, к периметру. Ехали сорок минут. В кузове было холодно, и все сидели в куртках нараспашку, потому что Воронов велел не преть.

— Слушайте один раз, — сказал он. — Через ворота идём пешком, машина остаётся. Пояс сорок километров в глубину, разбит на сектора, наш двенадцатый — от восьмого километра до девятнадцатого. Дальше девятнадцатого нам делать нечего, и дальше девятнадцатого я никого не пущу.

— А что на девятнадцатом? — спросил Юра.

— Ничего. Там граница сектора и стоит вешка. — Воронов застегнул рукавицу. — На сороковом кончается пояс, и там начинается второе кольцо. Туда ходят вторые степени, и ходят двойками, потому что там песок под ногами спёкся в стекло и стекло звенит. На семьдесят втором километре стоит рубеж. Дальше рубежа за всё время не вернулся никто.

— Никто — это сколько?

— Двадцать шесть человек за девятнадцать лет, — сказала Катя. — Считая тех, кто пошёл без разрешения.

Юра помолчал.

— А в середине что?

— В середине купол, — сказал Воронов. — Его видно с рубежа и, говорят, видно с самолёта. Огонь стоит стеной от земли и вверх, и сколько его вверх, никто не мерил. Ещё вопросы?

Вопросов не было.

Я сидел у заднего борта и смотрел, как в щель между пологом и кузовом уходит дорога. Восемнадцать лет этому телу, четыре месяца этой жизни. За четыре месяца я похоронил свою прошлую смерть, сжёг чужой склад, взял четыре аспекта, потерял род, титул и город, в котором вырос, и приехал за пять тысяч километров, чтобы стоять в списке пятым и носильщиком.

И это было лучшее положение из всех, в которых я оказывался с тех пор, как открыл здесь глаза.

На воротах нас держали двадцать минут: сверяли заявку, считали фляги, смотрели документы у каждого. Писарь у шлагбаума дошёл до Наташи, взял её паспорт, посмотрел на печати и на лицо и вернул без единого слова. Потом дошёл до меня и остановился.

— Перчатку.

Я показал правую руку. Шов был мёртвый.

— Побита, — сказал я. — Замена по акту, номер в заявке.

— Вижу. — Он поставил галочку. — Носильщик Жаров, четвёртая. За кромкой держитесь старшей и не отходите. Вам туда по бумаге можно, а по уму нельзя.

— Знаю.

— Все знают. — Он отдал заявку Кате. — Проходите. Возвращаетесь до темноты, темнеет в четыре.

Ворота открыли, и мы пошли.

Дождь кончился ещё две недели назад, и мороз стоял всю дорогу до самой стены, и первые двести метров за воротами он тоже держал. Потом воздух пошёл вверх.

Тепло приходит полосой. Ты идёшь, и на одном шаге у тебя изо рта пар, а на следующем его нет. Я оглянулся: за спиной, в сотне шагов, стояла белая от инея сетка ограждения, а под ногами уже была сухая жёлтая трава.

Юра расстегнул куртку и сразу застегнул обратно, вспомнив, что сказал Воронов.

— Дышите носом, — сказал Воронов. — Первый час всем хочется дышать ртом, и первый час все от этого потом кашляют.

Кромку отмечали столбы: бетонные тумбы через каждые пятьдесят метров, с номерами и ржавыми скобами наверху, к которым когда-то крепили проволоку. Её давно сняли.

Катя остановилась у столба с цифрой восемь и обернулась.

— Порядок такой, — сказала она. — Я первая, за мной Воронов, потом Соболева, потом Волков. Жаров последний и держит Волкова в поле зрения всё время. Не отходить, не подбирать, не трогать ничего блестящего. Всё.

— Всё, — сказал Воронов.

Катя переступила через линию столбов.

Я пошёл за ними и на третьем шаге понял, что стало по-другому.

Каналы у меня были полны с вечера, и дело было не в них. Дело было в даре: он шевельнулся сам, без меня, — как над мёртвыми и как над тварью у насосной.

Только тянулся он не назад и не в сторону.

Он тянулся вперёд, через сухую траву, через сектора и вешки, через сорок километров пояса и стеклянное поле за ними, туда, где за рубежом стоит то, чего я не видел ни разу.

Там было что взять.