Возрождение Легенды - Антон Боярин

Я вмешался.

Первый кусок бетона — от разбитой горловины, размером с голову — я утяжелил и пустил ей под опорную лапу, и она клюнула мордой в площадку. Второй лёг ей в основание черепа сверху.

Сафронов сел там, где стоял.

Он был жив, но левое предплечье и левую половину лица у него обварило жаром, который идёт от шкуры на расстоянии, и рубаха прикипела.

— Волков! — крикнул я. — Забирай его в зал!

Он не спросил ничего: добежал, взял Сафронова под мышки и поволок спиной вперёд — силы в нём было немного, — и всё-таки дотащил.

Катю четвёртая встретила в горловине. Она била кувалдой сверху, когда тварь выносила плечи, и вбивала её обратно, и на третьем ударе бетон вокруг лопнул и осел.

Третью взял Гладков у самых дверей машинного зала — со второго раза, полотном, и вбил её в стену. Ту, что вертелась после воды, добил Тюрин.

А потом из осевшей горловины поднялось то, ради чего они все и лезли наверх.

Она была вдвое крупнее вчерашней и шла верхом. Передние лапы были длиннее задних, она поднималась на них, разворачивая грудь, и трещины на груди стояли открытыми постоянно, и от неё несло так, что воздух над площадкой пошёл волнами.

Гладков ударил первым и поднял полотно правильно. Полотно она прошла.

Тюрин дал воду. Вода не дошла — испарилась в метре.

Катя пошла на неё сбоку, и тварь достала её плечом, и Катя улетела на сетку забора и не встала сразу.

Каналы у меня были полны, и из всего, что во мне лежало, годилось одно. Орудие я не позвал по той же причине, по какой не звал вчера.

Я взял её за трещину.

Аспект Крови я пустил в левую ладонь перед касанием — в кожу, слоем, — и кровь вышла из-под ногтей и легла поверх коркой, и приняла на себя то, что должно было принять мясо. Я вошёл пальцами в трещину на груди, рванул на себя, раскрывая её шире, и правой вложил внутрь кусок бетона — движением.

Тварь дёрнулась и попыталась сложиться на меня всей массой.

Я убрал плечо и утяжелил её сам — втрое, на полсекунды, на то время, пока она переносила вес, и она рухнула, не дойдя.

Потом я её добивал, и это оказалось долгой работой.

Когда всё кончилось, я стоял над ней на коленях и не мог разжать левую руку.

И в эту секунду дар потянулся.

Он потянулся сам, без меня, как тянулся к белым сгусткам над мёртвыми.

Только белого над ней не стояло. Стояло тёмное, рваное, низкое, расползающееся по бетону, и дар пошёл к нему, и внутри у меня двинулось знакомое до отвращения — то, с чем когда-то вошло Сокрытие.

Он не дотянулся. Каналы были пусты, тёмное расползлось и ушло в землю, и на площадке осталась мёртвая туша.

Я сидел рядом и дышал.

Дома дар этого рода назывался Абсолютным поглощением, и название я носил в голове как украшение: механики за ним не стояло. Механика лежала передо мной. Дару всё равно, человек перед ним или скотина; он спрашивает одно: есть ли что взять. У этой было, а вчерашних шестерых я не почувствовал вовсе.

Искать дар у зверя здесь никому не придёт в голову: дары в этом мире не переходят, на том стоит сословие. Я поднялся. Левая ладонь наконец разжалась, и корка сошла с неё вместе с верхним слоем кожи.

Катя поднялась от сетки сама, до того как я успел к ней подойти. Постояла, потрогала правое плечо и выругалась тем словом, каким ругался над колесом Сафронов.

— Сколько? — спросила она.

— Пять. Три ваши, две мои.

— Шесть, — сказал Гладков от горловины. Он стоял, держа полотно поднятым, и заглядывал вниз. — Тут ещё одна, придавленная плитой. В счёт её не возьмут, но она есть.

В машинном зале Волков резал рубаху на Сафронове. Ожог был плохой, кожа на предплечье сходила лентами, и Сафронов лежал молча и смотрел в потолок, и я видел, чего ему это молчание стоит.

— Руку сохраню, — сказал Волков, не оборачиваясь. — Лицо тоже, но левый глаз три дня будет не видеть, и это правильно. Мне нужна вода, полчаса и чтобы никто не разговаривал.

— Полчаса у нас нет, — сказала Катя от дверей.

— Тогда у него не будет руки.

Она посмотрела на него, потом на площадку, где горела трава, и махнула Тюрину закрывать горловину.

Полчаса у нас было.

Он закончил и сел на бетон, привалившись к станине, и его начало трясти — так бывает, когда всё выпито до дна. Я протянул ему флягу. Он взял её левой рукой, правая не держала, и посмотрел на мою.

— Дайте руку, — сказал он без вопроса в голосе. — Вы держали её за трещину. Голой рукой, я видел от машины.

Я сел рядом и дал левую. Волков держал её долго, и лицо у него делалось всё непонятнее.

— У вас каналы как после ожога, — сказал он. — Все, от запястья и выше, и дальше, насколько я достаю. Стенки жёсткие, кое-где идут рубцами. Похоже бывает у стариков после сорока лет в поле, и то не настолько.

— Бывает.

— И источника я не нашёл, — сказал он ещё тише. — Я искал его дважды. Его нет.

В машинном зале стучал остывающий металл, и в дверях стояла Катя, и слышала она или нет, я не знал.

— Его нет, — сказал я. — Выжжен запрещённым артефактом, в августе. Заключение архимага лежит в Академии, в графе потолка прочерк, и Эдуард Павлович его провёл в наряде.

— Тогда чем вы работаете?

— Каналами напрямую.

Волков отпустил мою руку.

— Я о таком не читал, — сказал он. — А читал я много, у меня три года ничего другого не было.

— И что теперь?

Он пожал плечами, и в этом движении впервые проступило что-то не сутулое.

— Ничего. Вы мне не платите, и я вам не докладываю. Спросят — скажу, что перчатка побита. — Он завинтил флягу. — Про руку меня никто не спросит: меня вообще ни о чём не спрашивают.

Обратно ехали в четыре часа. Сафронов спал на брезенте, его люди сидели вокруг и не разговаривали, и у ворот я сказал то, ради чего во всё это влез.

— Волков. Работа есть.

— У меня есть работа.

— У тебя есть наряд, по которому тебя посылают лечить ушибы на плацу, — сказал я. — Я говорю про другую: идти со мной туда, куда я иду, и