Возрождение Легенды - Антон Боярин

— Постараюсь.

— Не старайтесь, а делайте. — Он положил заявку в папку. — Выход я вам дам, когда Воронов скажет, что вы ходите вместе, а не рядом друг с другом. Он мне это скажет не завтра и не через неделю. До тех пор берите снаряжение и работайте на плацу: то, в чём вы вчера ездили, годится для площадки у насоса, а вы собираетесь в сектор.

Домой я пришёл в темноте, и в двух комнатах на Знаменской было холодно: печь с утра стояла холодная: топить её было некому.

Наташа вошла следом, закрыла дверь на щеколду и постояла у неё, не снимая куртки.

Потом лицо у неё поплыло.

Это всегда неприятно смотреть. Кожа идёт как вода под ветром, кости внутри двигаются, и полсекунды на человека смотреть нельзя вообще, потому что там нет человека. Я привык к этому ещё осенью и всё равно каждый раз отводил глаза, и в этот раз тоже отвёл.

А когда посмотрел обратно, она не стала прежней.

Она стала выше — сантиметров на десять, так что макушкой пришлась мне вровень с бровью. Плечи развернулись и стали шире, шея — толще. Лицо сделалось старше того, к которому я привык: лет тридцати пяти, жёстче в скулах, с косой белой полосой через левую бровь, где волос уже не растёт. Волосы были короткие, тёмные, стриженные не для красоты.

Глаза остались синими, но по краю радужки шла оранжевая кайма, тонкая и очень заметная.

— Ну, — сказала она.

Голос был её — тот, который я знаю. Он единственный не менялся весь день, и я только сейчас это понял.

— Ты весь день говорил мне «вы», — сказала Наташа. — Восемь раз. Я считала.

— Я не знал, куда деть глаза.

— Я видела. — Она наконец сняла куртку и повесила её на гвоздь. — Утром на плацу ты меня искал глазами. Я стояла в двух шагах. — Она села на кровать. — Гриша, я четыре года ходила старухой и ни разу от этого не устала. А сегодня устала за один день.

Она села на кровать и стала расстёгивать рубаху, и я сначала не понял зачем.

Потом понял.

Под рубахой было настоящее тело, и оно было в шрамах. Не в одном и не в двух: их было много, они лежали слоями, старые под новыми, и часть из них была такая, какие я видел только на тех, кого потом хоронили. Через правое плечо и грудь шёл след ожога — широкий, глянцевый, с рваным краем. Ниже, под рёбрами, был длинный белый рубец, зашитый когда-то грубо и наспех. На левом боку кожа шла бугром.

Я стоял и смотрел, и она дала мне посмотреть.

— Сто двадцать три года, — сказала Наташа. — Из них девяносто на службе. Границу я тебе называла, аномалии называла. Это оттуда.

— Ты можешь их убрать.

— Могу. — Она провела ладонью по ожогу, сверху вниз. — Я их и убираю. Каждое утро, вместе с ростом, весом и лицом. Убрать шрам — это восемь секунд, и он не болит, и его нет. Он всё равно есть.

Она подняла на меня глаза.

— Знаешь, что мне про них сказали в первый раз? Мне был сорок один год, я лежала в госпитале под Читой, и хирург, очень добрый человек, объяснил, что с моим даром я могу не расстраиваться: девушка я по-прежнему буду хорошая. Он не хотел ничего плохого, он меня утешал. — Она усмехнулась одной стороной рта. — Я тогда впервые сделала себе лицо и с тех пор делаю каждый день, восемьдесят лет подряд. Обычной девушкой мне не стать. Каждая из этих штук напоминает мне об этом, поэтому я их и стираю. Стираешь-то ты не шрам.

Я сел рядом.

Она молчала долго, и печка не топилась, и в комнате было слышно, как в общем коридоре кто-то тащит ведро.

— Я не собиралась в тебя влюбляться, — сказала Наташа. — В восемнадцатилетнего мальчишку влюбиться нельзя, я это проверяла и знаю. Кто ты такой, я не знаю и спрашивать не буду, я тебе это уже говорила и повторяться не люблю. Но тебе не восемнадцать. Я вижу это каждый день, с сентября, и сегодня видела на плацу лучше, чем когда-либо.

— Наташа.

— Не перебивай, — сказала она. — Я скажу и замолчу. Я тебя люблю. Слово сказано, обратно я его не заберу, и разжёвывать не стану: тут нечего.

И заплакала.

Плакала она молча и очень неудобно, не закрывая лица и сидя прямо, — без всякого навыка. Слёзы шли, а лицо оставалось спокойным, и от этого смотреть на неё было хуже всего.

Я не стал ничего говорить. Я обнял её и держал. Подалась она не сразу, потом упёрлась лбом мне в плечо — в правое, в то, где сегодня рвануло, — и я не стал его убирать.

Под ладонями было чужое тело. Спина шире, мышца под кожей плотнее и жёстче, чем я привык за эти месяцы, и лопатка стояла глубже. Я вёл рукой и всё время натыкался на рубцы, и каждый раз она под ладонью коротко напрягалась и отпускала.

Так мы просидели, наверное, полчаса.

Потом она отстранилась, вытерла лицо ладонью — одним движением, как вытирают дождь, — и посмотрела на меня спокойно.

— Теперь второе, — сказала Наташа. — Раз уж я сегодня всё равно себя не держу. Я за тебя выйду.

Я молчал.

— Не сейчас. — Она застегнула рубаху, не торопясь, на все пуговицы. — Великая княжна не выходит за человека без титула. Мне этого не простят ни в одном доме империи, и первым не простит Император — не потому, что ему есть дело до меня, а потому, что на таких вещах стоит порядок, а он его держит лично. Твой род титула лишён приговором. Значит брать его тебе заново и брать самому.

— Князь — это Архимаг.

— Князь — это Архимаг, — согласилась она. — Тебе восемнадцать, и у тебя нет источника. Я знаю, что я тебе сейчас предложила, и знаю цену. Мне сто двадцать три года, я умею ждать, и ждать я готова. Но я не готова ждать бесконечно, поэтому скажу прямо: я жду тебя, а не чуда.

— Хорошо, — сказал я.

— Просто «хорошо»? — Она подняла бровь, ту, через которую шла белая полоса.

— Просто «хорошо». — Я взял её руку и повернул ладонью вверх. Ладонь была шире той, к которой я привык, и мозоли лежали иначе. — Остальное я скажу, когда сделаю. Ты меня знаешь.