Возрождение Легенды - Антон Боярин

вбок, и я не стал его вытягивать обратно: незачем. Палка уже шла по второй, снизу, под её левую руку, и оттуда — по третьей, в разрыв между локтем и корпусом, который открылся, когда она сняла первую.

Всё вместе это заняло время одного её вдоха.

Конец палки встал у неё под подбородком, чуть выше горла.

Я остановил его в сантиметре от кожи — сам, без счёта и без чужого голоса, и в этом была вся разница между второй формой и четвёртой.

Плац молчал. Я слышал, как у забора кто-то переступил на шлаке, и как далеко за стеной работает движок водокачки, и своё дыхание, слишком спокойное для трёх падений подряд.

Потом в правом плече рвануло, и меня повело в сторону.

Дар взялся за это без меня, и придержать его я не успел: под лопаткой пошло знакомое тянущее тепло, и то, что порвалось, срослось за несколько ударов сердца — грубо, толсто и криво, как он делает всегда. Тело этого движения не умело. В прошлой жизни его ставили годами, и плечо под него растили с детства.

Я опустил палку и разжал пальцы, и она упала.

— Есть касание, — сказала Наташа.

Голос у неё был совершенно спокойный, и только я слышал, что он на полтона выше, чем был минуту назад.

Воронов подошёл, поднял мою палку и осмотрел её так, будто она могла что-то объяснить.

— Ещё раз, — сказал он. — Медленно.

— Не смогу, — сказал я. И это была правда: рука висела, и повторить сегодня означало порвать плечо ещё раз, а второй разрыв дар заштопал бы грубее первого.

— Где вас этому учили?

— Дома. Мальчишкой.

— Кто?

— Он умер.

Воронов постоял и посмотрел мимо меня, на коновязь.

— В Академии дают четыре школы, — сказал он наконец. — Я знаю все четыре, потому что три из них сам и ставлю. Того, что вы сейчас сделали, там нет.

— Это не школа. Это одно движение.

— Одно движение, — повторил он и вернул палку в стойку. — Хорошо. Пусть будет одно движение.

Он больше ничего не спросил, и от этого мне стало не легче.

Никитин подошёл ближе и остановился, сунув руки в карманы. Синий шов на его перчатке в утреннем свете читался плохо.

— Жаров, — сказал он. — Я тебе позавчера сказал, что ты влез в чужой строй и что это статья. Я от этого не отказываюсь.

— Я помню.

— А теперь я тебе скажу вторую вещь, и она мне нравится меньше первой. — Он посмотрел на Наташу, потом снова на меня. — Я двенадцать лет на секторах. Я видел, как дерутся Мастера, и как дерутся те, кто пришёл с границы, и как дерутся вербованные с юга, которых у нас тут было в позапрошлом году восемь человек. Так, как ты сейчас, не дерётся никто.

— Мне восемнадцать лет.

— Вот и я про это, — сказал Никитин и пошёл к своим.

Катя дождалась, пока он отойдёт, и подошла сама. Смотрела она мне на плечо.

— Что с рукой?

— Потянул.

— Потянул, — сказала она. — Волков!

Он оказался рядом мгновенно — стоял, видимо, в двух шагах и ждал, когда позовут. Сумку он поставил прямо на шлак, снял перчатку и взял мою руку выше локтя.

Держал он её недолго. Потом отпустил, поднял на меня глаза и опустил обратно.

— Ну? — сказала Катя.

— Растяжение, — сказал Волков. — К вечеру пройдёт.

Катя ушла к Воронову за подписью, и мы остались вдвоём, и Волков поднял сумку и не ушёл.

— У вас там связка порвана и уже срослась, — сказал он тихо. — Заново, поперёк, за то время, пока я шёл через плац. Я такого не видел и не читал.

— Ты вчера сказал, что не докладываешь.

— Я и не докладываю. — Он повесил сумку на плечо. — Я говорю вам, потому что вы про своё тело, похоже, знаете не всё. Оно у вас чинится быстрее, чем должно, и хуже, чем должно. Через год у вас правая рука будет как деревяшка, если так пойдёт.

Он сказал это без нажима и пошёл к будке, ни на кого не поднимая глаз, точно так же, как позавчера уходил от Пестова. Воронов подписал заявку у коновязи, положив бланк на седёлку. Расписывался он долго, выводя каждую букву.

В администрацию мы пошли втроём: Катя с бланком, Наташа и я.

В приёмной было натоплено и пахло мокрой шерстью, и очередь в третье окошко стояла та же, что в мой первый день, только теперь я знал в ней двоих.

Соболеву М. И. вписывали как приезжую с бумагами Канцелярии, и писарь читал справку о даре дольше, чем нужно, — не потому, что сомневался, а потому, что печатей на ней было шесть, а он привык к одной.

— Земля, Подмастерье, — сказал он себе под нос. — Перчатку получите там же, слева. Без перчатки в состав не впишу.

Слева была стойка, за ней ящик и человек в нарукавниках. Он достал новую перчатку, посмотрел на руку Наташи, поменял на размер меньше и подвинул к ней вместе с журналом.

Она надела её на правую руку и застегнула обод.

Шов по тыльной стороне пошёл зелёным — ровно и тускло, как у любого Подмастерья в этом зале.

Я перестал дышать, а потом сообразил и выдохнул. Она держала аспект и на этом. Изменение Формы не спрашивает, сколько тебе лет, и, похоже, ему всё равно, что именно ты меняешь: лицо, рост или плотность маны под кожей на запястье. Чего ей это стоило, я не знал. По её лицу нельзя было прочитать вообще ничего, и лицо это было чужое.

Человек в нарукавниках взял пробойник и набил на ободе три полосы.

— Третья? — сказала Катя.

— По справке третья, — сказал он. — Границу отходила четыре года, у неё в деле стоит. Мне что написано, то я и бью.

Катя посмотрела на новую полосу, потом на свою собственную руку, где полос было столько же, и ничего не сказала.

Эдуард Павлович вызвал меня, когда мы уже собирались уходить. Он стоял у окна и в руках держал заявку.

— Пять человек, — сказал он. — Целитель, инструктор, старшая с третьей степенью, приезжая с третьей и вы носильщиком. Собрал это всё носильщик, я правильно понимаю?

— Правильно.

— За шесть дней. — Он положил бланк на стол и придавил его ладонью. — Григорий Андреевич, я вам вчера сказал, что мне всё равно, за что вас сюда сослали. Я от своих слов не отказываюсь. Но у меня к вам теперь есть просьба, и это именно просьба, а не приказ: