Возрождение Легенды - Антон Боярин

— Знаю, — сказала она. — В этом и беда.

Печку я растопил сам: она сидела не двигаясь, и в комнате было плюс шесть.

Пока дрова занимались, я слазил в холодную и принёс, что было: хлеб, полкруга колбасы и чай, который здесь заваривают прямо в кружке. Ели молча. Она сидела в настоящем теле, в моей рубашке, потому что своя была ей теперь мала в плечах, и рукава на ней не свисали, а кончались там, где им положено.

— Завтра снаряжение, — сказал я. — Выход он даст не скоро: пока Воронов не скажет, что мы ходим вместе.

— Завтра я снова надену Соболеву, — сказала Наташа. — И послезавтра. И весь месяц, и сколько там понадобится. — Она отломила хлеб. — Я не жалуюсь, Гриша. Я это выбрала, я знаю зачем, и я не из тех, кто выбирает и потом ноет. Просто скажи мне одну вещь.

— Какую.

— Ты сегодня меня не узнал. — Она смотрела в огонь. — Я стояла в двух шагах, а ты искал. Скажи, что ты не привыкнешь к её лицу.

Я подумал, прежде чем ответить, потому что врать ей было нельзя, а красиво соврать было очень легко.

— Я узнал тебя, когда ты переступила, — сказал я. — Ты всегда ставишь больше веса на левую, чтобы правая была свободной. Это ты делаешь и в теле Соболевой, и в своём, и я не думаю, что ты вообще про это знаешь.

Она повернула голову.

— Я про это не знаю, — сказала она медленно.

— Вот и не узнавай.

Наташа сидела с хлебом в руке и молчала, и лицо у неё было такое, будто её только что поймали на чём-то, чего она восемьдесят лет не давала поймать никому.

— Погаси лампу, — сказала она наконец.

Я погасил.

В темноте было слышно, как в печке идёт тяга и как за стеной, в общем коридоре, кто-то ходит взад-вперёд по своим делам. Она нашла мою руку и положила её себе на плечо, на ожог.

— Так и останусь до утра, — сказала Наташа. — Один раз можно.

Глава 29

Тушу привезли на четвёртый день и свалили у коновязи с грузовика, не разгружая, — просто откинули борт, и она вывалилась сама.

Она была свежая, взятая ночью на седьмом посту, и от неё шло тепло. Не запах, не пар: тепло. В трёх шагах от неё было как от печки, в двух — как от открытой дверцы.

— Ближе, — сказал Воронов. — Все пятеро.

Мы подошли. Катя встала первой и остановилась там, где ей было привычно, — метрах в полутора, вполоборота, с кувалдой на плече. Наташа встала в двух шагах и не показала ничего. Волков остановился дальше всех.

— Волков, — сказал Воронов. — Вы целитель, вы работаете последним и работаете сидя, а сидеть вам придётся вот здесь, рядом с тем, кого притащат. Идите ближе.

Юра подошёл. Постоял. Через полминуты у него на лбу выступило, и он утёрся рукавом, и на сукне осталась серая полоса.

— Долго?

— Пока я не скажу. — Воронов обошёл тушу и встал с другой стороны. — Первый выход у всех кончается одинаково: человек делает работу и падает, и падает не от твари, а от жара. Тут двадцать восемь градусов на площадке зимой, а у горловины бывает сорок пять.

Юра простоял ещё минуту и начал заваливаться на левую ногу, и я это увидел первым, потому что смотрел ему на колени. Я взял его под локоть и отвёл на четыре шага назад.

На плече у него, по шву, казённая куртка разошлась.

Я сначала решил, что он её порвал, когда таскал сумку. Потом присмотрелся: шов не порвался, он расползся. Нитка выгорела и рассыпалась, и сукно вокруг стало жёстким, как картон, и под ним на коже уже поднималась розовая полоса.

— Снимай.

— Она новая, — сказал Юра. — Я её в октябре получил.

— Она казённая. — Катя подошла, взяла ткань двумя пальцами и потянула, и шов разъехался ещё на пять сантиметров. — Барончик, ты в этом собрался за кромку?

— В этом выдали.

— Выдают всем одно и то же, — сказал Воронов. — Кто ходит второй год, тот сдаёт казённое обратно и покупает своё. Кто не покупает, того привозят обратно с ожогом по спине.

Юра стоял с курткой в руках и смотрел на разошедшийся шов, и по лицу у него было видно, что он считает.

Я знал, что он там насчитал. Восемь месяцев по полтора рубля за койку, потому что барон.

Лавкой это называлось по привычке: склад при мастерских, и хозяйничал там человек по фамилии Дуб — то ли фамилия, то ли прозвище, никто мне так и не сказал.

Он выложил на прилавок три куртки и молчал, пока Катя их щупала.

— Эту, — сказала она про среднюю.

— Эта тяжелее.

— Она в два слоя, между слоями войлок. — Катя бросила куртку Юре. — Тяжелее на два кило, зато в ней тебя не разберут на нитки. Меряй.

Взяли четыре комплекта: куртки, рукавицы с раструбом, войлочные подшлемники, к ним по паре фляг на широком ремне через грудь. Пятого комплекта не брали: Воронов пришёл в своём, служебном, и разговора об этом не было.

Дуб посчитал на бумажке и развернул её ко мне.

Сумма была такая, какой у меня не имелось.

— Половину сейчас, — сказал я. — Половину пятнадцатого.

— Половину сейчас — это без куртки Волкова, — сказал Дуб. — Куртка Волкова тут половина и есть.

Наташа отодвинула меня плечом, положила на прилавок деньги и накрыла их ладонью, пока он не начал считать.

— Полностью, — сказала она чужим низким голосом. — И скидку за то, что берём четыре, а не одну.

— Скидок нет.

— Есть. — Она убрала ладонь. — Считайте.

Он посчитал ещё раз и скинул восемь процентов, и я так и не понял, что именно она сделала, потому что она ничего не сделала.

На улице Катя шла впереди с двумя свёртками и не оглядывалась. Юра нёс свою куртку на отлёте, чтобы не смять. Наташа поравнялась со мной.

— Отдам, — сказал я.

— Отдашь. — Она поправила ремень на плече. — Ты сейчас думаешь не про деньги, а про то, что тебе восемнадцать и за тебя платит женщина. Гриша, я на службе девяносто лет, у меня жалованье Великой княжны и тратить его не на что. Мне это ничего не стоило.

— Я знаю, что не стоило.

— Знаешь, — согласилась она. — И всё равно стоишь с таким лицом.

Дом нашли на третий день после лавки —