Возрождение Легенды - Антон Боярин

— Я вчера в двенадцатом взял крупную.

— Я читал рапорт. — Лицо у Воронова не изменилось. — Там написано, что вы её взяли. Там не написано, чем вы её взяли и что при этом делали остальные четверо. Рапорты пишут для дела, а я собираюсь ходить с вами за кромку.

Он повернулся к строю и повысил голос ровно настолько, чтобы услышали у забора.

— Пары не расходятся. Работать будете после. Сейчас смотрите, потому что вам это дороже, чем мне.

Я поймал взгляд Наташи и не увидел в чужих глазах ничего, кроме вежливого внимания.

Воронов взял из стойки у забора две деревянные палки, взвесил и бросил нам — сначала ей, потом мне. Она поймала свою неловко, серединой ладони, и перехватила, и это было сделано так точно, что я едва не рассмеялся: неловкость была отыграна на совесть.

— Без стихий, — сказал Воронов. — Мне нужно посмотреть, как вы двигаетесь. До касания в корпус или до того, как я остановлю. Соболева, вы не в строю и не в форме, поэтому говорю отдельно: калечить его не надо, он мне нужен целым.

— Постараюсь, — сказала она.

Шлак под ногой держал плохо. Корка ломалась и под ней было скользко, и первое, что я сделал, — прошёл два шага в сторону, проверяя, где схватилось крепче.

Она этого ждать не стала.

Наташа пошла прямо, тяжело и коротко, вперёд корпусом. Палку она держала одной рукой, низко и не по-фехтовальному, и удар пустила снизу, от бедра, в колено.

Удар был честный и медленный. Я снял его, довернул кисть, ушёл ей за правое плечо и достал по рёбрам — не в полную силу, но так, что она должна была бы сесть.

Она отступила на полшага и опустила палку.

— Есть касание, — сказал я.

— Есть, — согласился Воронов. — Ещё раз, и на этот раз работайте.

— Я работала.

— Вы стояли, Соболева. — Он подошёл ближе, и голос у него сделался тише, что было хуже, чем если бы он кричал. — Я двадцать шесть лет смотрю, как люди врут телом. Вы ударили в колено, а корпус в этот момент у вас ушёл в другую сторону, потому что вы били не туда, куда собирались. Если у вас есть причина не показывать, что вы умеете, — это ваша причина, и я в неё не лезу. Но заявку я подпишу только за того, кого видел.

Плац стоял тихо. Восемнадцать новичков смотрели на женщину в платке, и смена Никитина смотрела тоже, и я вдруг очень ясно понял, чем это может кончиться. Ей хватило бы одного движения — не стихии, не аспекта, просто движения в её настоящую силу, — чтобы сложить меня пополам вместе с палкой. И после этого движения тридцать человек весь вечер обсуждали бы, откуда в Иркутске женщина, которая так работает, а через день это легло бы в чей-нибудь рапорт.

Наташа подняла палку. В чужих глазах наконец появилось знакомое — то, с чем она когда-то гоняла меня во дворе Академии, пока я не начинал видеть перед собой красное.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда пусть мальчик держится.

Второй заход она начала с той же ноги и с того же шага, и на третьей доле шага всё стало другим.

Она не била в колено. Она сняла моё движение до того, как оно оформилось, и подставила дерево под мою кисть — не по палке, а по пальцам, так что рука разжалась сама. Я поймал палку левой у самой земли, и в эту секунду мне прилетело в бедро.

Плац выдохнул.

Я поднялся, сменил хват и пошёл вторым темпом — быстрее, короче, тем, чему меня учил Гуров и что здесь работало почти всегда.

Она знала это движение. Она сама вложила мне его в руки в октябре, стоя в шаге и повторяя, что я разворачиваю плечо на полтакта позже, чем нужно.

Дерево ударило меня по скуле, и во рту стало солоно.

— Стоять, — сказал Воронов.

Я не стоял. Я зашёл ей с левой, забрал дистанцию и вложился в бок всем весом, и она приняла палку на предплечье, шагнула внутрь и вырвала оружие у меня из рук вместе с кожей с двух пальцев.

Потом она поставила мне подсечку и уронила на шлак.

Корка проломилась подо мной, и в спину вошёл холод. Я лежал, смотрел в серое небо и слышал, как в тридцати глотках у забора стоит одно и то же молчание.

Наташа отошла на два шага и бросила мою палку на землю рядом со мной.

— Достаточно? — спросила она Воронова.

— Достаточно про вас, — сказал он. — Жаров, вставайте. Ещё раз.

Катя сказала от коновязи негромко, но её услышали все:

— Хватит уже.

— Нет, — сказал Воронов. — Ему завтра идти за кромку с четвёртой степенью. Пусть узнает сегодня, а не там.

Я встал.

Думать было некогда: третий заход она кончила бы в четыре секунды и была бы права. Я перебрал всё, что у меня было в этом теле. Кинетика — стихия, запрещена условием и всё равно бесполезна: она поставит мне блок из своей и сделает это лучше. Скорость — её скорость выше моей. Расчёт — она читает меня на полтакта вперёд.

Оставалось одно, и оно лежало в самом низу, там, куда я в этой жизни не спускался.

Единение с оружием у нас начинали давать на пятый год, и не всем. Первая форма ставила руку. Вторую разрешали брать тому, кто уже умел драться, и уходило на неё три года, а у кого-то не выходило вовсе. Про четвёртую я знаю то, что узнал в поместье Кровиных, и повторять этого не собираюсь ни при тридцати свидетелях, ни при одном.

Мне нужна была вторая.

Я поднял палку и перестал держать её как палку.

Дерево в руке весит килограмм, и весь этот килограмм держит кисть, а кисть работает по приказу сверху, из головы. Вторая форма начинается с того, что голова замолкает. Ты не отдаёшь оружию ничего — ты перестаёшь ему мешать. Рука идёт туда, где дереву есть работа, и узнаёт об этом одновременно с тобой.

Я перестал видеть женщину в платке. Осталась площадь, которую закрывает её палка, и площадь, которую она не закрывает, и три линии, по которым дерево проходит к ней раньше, чем она успевает сменить хват.

Наташа шагнула.

Я взял первую линию.

Она сняла её вслепую, чутьём, тем, чем снимают то, чего не видели ни разу. Дерево ушло