Возрождение Легенды - Антон Боярин

Воронов ткнул меня концом палки в рёбра, коротко, без замаха, и я пропустил.

— Вы дерётесь с человеком, — сказал он. — У человека есть линия, и, зайдя ей за спину, вы что-то выигрываете. У твари есть направление, и оно меняется быстрее, чем вы успеваете зайти. Ваш шаг влево на дуэли стоил бы противнику половины поля. Здесь он стоит вам ноги. — Он вернул палку в стойку у забора. — Вас три месяца учили драться со мной. Теперь три недели придётся отучивать.

Строй смотрел. Восемнадцать человек видели, как меня ткнули палкой, и меньше всего мне сейчас было жаль рёбер. Шесть дней в городе, и знакомых у меня трое: Никитин, Чистова и вот этот, с палкой. В свой состав меня не взял бы ни один.

К одиннадцати у коновязи сломали руку. Пестов полез на тушу сверху, показывая, как он войдёт в загривок, соскользнул с мокрой шкуры и выставил ладонь. Хруст я услышал через весь плац.

Он молча сел на шлак, взял правое запястье левой рукой и стал смотреть на него, как на чужое. От будки у ворот к нему пошёл тот, кого я до этого принимал за писаря.

Ему было чуть за двадцать: худой, сутулый, в казённом плаще не по росту, с чёрными волосами до воротника, стриженными явно самим собой. Он шёл быстро и на ходу снимал перчатку, и пальцы под ней были длинные и очень чистые.

Он сел рядом с Пестовым на корточки и взял запястье, не спрашивая.

— Дыши, — сказал он. — Считай до десяти и не смотри.

В лазарете Академии целитель клал ладонь и держал её полчаса. Этот работал в четыре приёма и каждый прощупывал двумя пальцами. На третьем Пестов дёрнулся и выругался, и целитель придержал его за локоть.

— Считай, — повторил он.

Потом он отпустил руку.

— Сегодня не двигай, завтра будешь двигать, послезавтра работать. Болеть будет, и это правильно: боль я тебе оставил нарочно. — Он поднялся и вытер пальцы о плащ. — Убрал бы — ты завтра снова полез бы наверх.

Пестов посмотрел снизу и сказал:

— Спасибо, барончик.

Целитель не ответил. Он натянул перчатку — шов на ней светился жёлтым, тускло — и пошёл обратно к будке, ни на кого не поднимая глаз.

Воронов остановился рядом со мной.

— Волков, Юрий, — сказал он. — Целителей в городе трое, двое казённые и ходят по наряду при отрядах. Этот свободный: в первый пояс его не берут.

— Он хорошо работает.

— Лучше тех двоих, и сам это знает. Оттого ему тут хуже всех. — Воронов смотрел на будку. — Родовой, из баронов. Фамилия здесь ничего не весит, он её всё равно тащит.

Выход я сдавал в первое окошко и простоял долго.

Писарь взял мою бумагу — рапорт Никитина, две твари, четвёртый пост, — прочитал и постучал пальцем по медной пластине. Я положил на неё правую руку в перчатке. Пластина была холодная, отполированная тысячами рук, и под ней что-то щёлкнуло один раз и замолчало.

— Держите. Ещё.

Я держал, пока он не снял очки, не потёр переносицу и не надел их обратно.

— Пусто.

— Перчатка побита, — сказал я. — Жду замену.

— Я вижу, что побита. — Он отодвинул рапорт в сторону. — Подошью, он ляжет в дело. В счёт не пойдёт: счёт идёт с пластины, а с вашей руки не идёт ничего.

— И что мне делать?

— Чинить перчатку. — Он уже смотрел мимо меня, на следующего. — Не записано — не было, молодой человек. Тут все так живут.

Я отошёл от окошка и встал у стены.

Считает перчатка, а на мне она мертва: вторая покажет то же, третью Эдуард Павлович не даст. Пишут ещё люди — старший выхода рукой, отделение подписями. Мне нужен старший, который меня подпишет, и состав, в который такой старший пойдёт.

На стене у окошек висела доска с разнарядкой на два дня вперёд. Я прочитал её всю и на восемнадцатой строке нашёл то, что искал.

«Сектор 12. Насосная № 3, замена рабочего колеса и напорного патрубка. Партия — 4 чел. Сопровождение — 1 (степень не ниже 4-й). Целитель придаётся».

Хозяйственные выходы четвёртой степенью разрешены. Насосная номер три стояла в трёх километрах за кромкой, куда с четвёртой хода нет.

Эдуард Павлович вызвал меня через час и держал разнарядку в руке, когда я вошёл.

— Этой строке шестнадцать лет, — сказал он вместо приветствия. — Её писали, когда пояс кончался в семи километрах от стены и насосная стояла снаружи. Потом пояс подвинулся, а формулировку не тронули. Вы приехали шесть дней назад и нашли в ней дырку, которой местные не видят. Зачем вам туда?

Врать смысла не было: вечером он всё равно сравнит с рапортом.

— Мне нужно, чтобы мои выходы кто-то считал. Пластина меня не берёт, остаются люди.

— Честно и глупо. Там четверо за полгода, Григорий Андреевич.

— Поэтому я и говорю с вами, а не иду тайком.

Он повертел ручку и поставил подпись под строкой.

— Два условия. Вы сопровождение, а не боец: довести партию и вернуть её целиком. Старший выхода — мастер Сафронов, и слушаетесь вы его. — Он подвинул мне вторую бумагу. — И норма: целитель придаётся. Свободный у меня один, поедет Волков. Ему туда тоже нельзя, и его туда тоже некому не пустить.

До меня дошло не сразу.

— Вы отправляете в двенадцатый обоих свободных.

— Я отправляю ремонтную партию к насосу, который качает воду на весь южный периметр, — сказал Эдуард Павлович. — И у меня сегодня хорошее настроение. Не портите его вопросом, кто ещё будет в двенадцатом в это же время.

Наташа сидела на полу у печки, поджав ноги, и штопала мою куртку.

— Скажешь слово — брошу в огонь, — сказала она, не поднимая головы.

— Я молчу.

— Ты не молчишь, ты стоишь и думаешь. Это громче. — Она откусила нитку. — Четвёртый день в двух комнатах, Гриша. Куртка — последнее, что меня тут держит.

— Выйди в город другим лицом.

— Один раз, — сказала она, и в поднятых глазах было почти веселье. — А дальше во дворе на Знаменской будут знать, что у Жарова живут двое. Через неделю про вторую спросит квартальный, а ещё через неделю — не квартальный. Лицо меняется за пять секунд, память двора не меняется.

Она отложила куртку и потянулась к бумагам, лежавшим рядом стопкой.

— Зато я считала. В наличии семьдесят три человека, на секторах и постах двадцать шесть, а остальные девять отделений одиннадцатую неделю сопровождают казённые грузы. — Она положила лист на пол лицом вниз. —