Возрождение Легенды - Антон Боярин

— Мне сказали в третье.

— Кто сказал?

— Прикомандирован, — сказал я.

Он оглядел меня ещё раз, теперь внимательнее, и отвернулся, и больше со мной не заговаривал. Слово было нездешнее, и связываться он не захотел.

Перчатки я к этому времени рассмотрел как следует. Шов по тыльной стороне у всех светился, и светился по-разному. У большинства жёлтым, тускло, вполсилы. У двоих в очереди — зелёным. Один раз мимо прошёл человек с синим, и очередь ему уступила без слов, будто он был не в очереди вообще.

По запястному ободу шли набитые полосы. У жёлтых — четыре. У зелёных — три и у одного две.

Я досчитал до этого сам и потом проверил на слух: за спиной двое обсуждали чью-то дочь, и одна фраза встала на место всей арифметики.

— Ей вторую дали, а рука жёлтая. Выходов набрала, а сама не растёт.

Шов — это ранг, и меряет его сама перчатка. Полосы — допуск, и его выдают люди. Первое не подделаешь, второе можно выслужить, и по руке сразу видно, где человек не совпадает сам с собой.

Очередь двигалась медленно, и она успела дойти до середины, когда в дверь вошла девушка и пошла прямо к первому окошку, никого не спрашивая. Ей было лет девятнадцать. Невысокая, широкая в плечах, коротко стриженная, с обветренным до красноты лицом. Куртка на ней была мужская, не по размеру, и держалась она в ней ловко. За спиной, на ремне через грудь, висела кувалда — казённая, с треснувшим черенком, стянутым проволокой в двух местах. По тому, как она лежала у неё на спине, было видно, что с ней ходят на работу, а не носят для вида.

Правая перчатка у неё светилась зелёным. Через левую скулу шёл свежий рубец, смазанный чем-то жёлтым, и мазь была положена пальцем и наспех.

— Чистова, — сказал писарь в окошке прежде, чем она открыла рот. — В очередь.

— Я в этой очереди стояла вчера, — сказала она. — Два часа, и сдавала выход за четверых, и из этих четверых обратно пришла я. Вы писали, я стояла напротив и смотрела, как вы пишете.

Писарь положил ручку на стойку и не поднял её.

— Наряд на завтра, — сказала она. — Двенадцатый сектор. Третий раз подряд. Кто ставит?

— Наряд ставит старший смены по разнарядке.

— Старший смены ставит по бумаге, которую ему спускают. Я спрашиваю, кто пишет бумагу.

— Чистова, не задерживай людей.

Очередь, между прочим, молчала. Не поддерживала и не возмущалась — стояла и слушала, и по этому молчанию было понятно, что слушают не в первый раз.

— За полгода двенадцатый забрал четверых, — сказала она громче, чем нужно. — Вчера ещё троих. Трое были мои. Семь. Завтра туда идёт восьмая, а отделения у восьмой нет. Сектор идёт по второй степени. У меня третья.

— Людей тебе дадут, — сказал писарь. — Двоих из смены Никитина и одного нового. Свободных бойцов на завтра двое, ты и Волков, он целитель, и его в двенадцатый нельзя. Остаёшься ты.

— Гладков с Тюриным ходят у Никитина и послезавтра к нему вернутся, — сказала она. — Мой вопрос другой. Кто третий раз подряд пишет в графе одно и то же число?

Писарь взял ручку обратно и покрутил в пальцах. В окошко он при этом не смотрел.

— Пиши рапорт, Чистова, — сказал он тише, чем говорил всё остальное.

— Я написала три.

Она отошла от окошка. Проходя мимо очереди, она поймала мой взгляд — я не успел его убрать — и на секунду задержалась.

Смотрела она не в лицо. Смотрела на правую руку.

Потом пошла дальше, и в дверях её догнал звук, который я до этого слышал только один раз в жизни, и то не в этой.

Сирена на крыше администрации шла одним тоном — низким, ровным, без подъёмов и спадов. Очередь исчезла за восемь секунд.

Не разбежалась — именно исчезла: люди с перчатками пошли к дверям, люди без перчаток пошли к дверям тоже, но в другую сторону, и никто не толкался. У крыльца стояли три грузовика, и в них садились молча, подавая друг другу руки.

Я вышел последним и остановился на ступенях.

— Ты чего стоишь? — крикнули из ближнего грузовика.

— Я новый.

— А, — сказали оттуда без всякого интереса и хлопнули по кабине.

Грузовики ушли. Улица опустела так, будто дождь смыл с неё людей.

И тогда я услышал, куда они поехали, — потому что оттуда, с востока, докатился второй звук, и вот он на сирену похож не был.

До четвёртого поста я добежал за девять минут.

Периметр здесь шёл по бывшей улице, и от улицы осталась только линия домов с одной стороны. С другой стояла бетонная стена в три человеческих роста, с вышками через двести метров, и в стене была брешь — свежая, с той стороны, и бетон вокруг неё осел, как оседает песок.

Через брешь шли твари.

Я насчитал шесть. Каждая с крупную собаку, приземистая, на четырёх, и шкура у них была растрескавшаяся, с тёмным между трещин, и тёмное это медленно двигалось. От них шёл жар: дождь над ними не долетал до земли.

Встречали их правильно. Два отделения, восемь человек, стояли двумя группами по краям улицы и работали в очередь: одна группа бьёт, вторая ждёт. Земляники поднимали полотно и валили тварей набок; двое с водой били под шкуру, в трещины, и оттуда шло с шипением. Голосом никто не командовал, каждый знал свой такт, и первые четыре легли быстро.

Пятая пошла вдоль стены. Она обошла левую группу по краю, там, где полотно уже было поднято и второй раз не поднималось, и вышла на улицу за спину отделению. Между ней и людьми оказался мальчишка с ящиком пирожков на ремне — тот, с угла Большой. Он стоял к ней боком и смотрел не туда.

Ближе всех к нему была Чистова. Она успела вбить кувалду твари в бок и сбить её с линии, тварь пошла юзом по мокрому асфальту, и на этом всё было бы кончено, если бы шестая не вышла из бреши в ту же секунду.

Шестая была крупнее прочих и шла не низом.

Каналы у меня были полны, и на весь расчёт ушло меньше, чем на вдох.

Орудие я звать не стал. Про то, что оно меня признало, в империи знают человек десять, и ни один из них не живёт восточнее Урала. Здесь я числюсь никем, и это меня пока устраивало.

Я взял то, что лежало под ногами.

Кусок