Возрождение Легенды - Антон Боярин

— И вам какое дело?

— Мне никакого, — сказал я. — Мне интересно, кто пишет разнарядку.

Он положил ручку.

— Разнарядку пишу я. — Он выдержал паузу и добавил: — Из двух фамилий, которые мне присылают снизу как свободные. Свободных бойцов в этом городе двое, Григорий Андреевич: Чистова и Волков. Уже одиннадцатую неделю двое. Мне это тоже кажется странным числом.

— Кто присылает?

— Хватит на сегодня, — сказал Эдуард Павлович и вернул мне взгляд к бумагам. — Вы у меня четвёртая степень с сегодняшнего утра и нарушитель со вчерашнего вечера. Приходите с этим вопросом, когда будете вторая.

Чистова ждала меня на крыльце, под козырьком, и, судя по мокрым плечам, ждала уже давно.

— Дал перчатку? — спросила она.

— Дал.

— Покажи.

Я показал. Она посмотрела на четыре полосы, на погасший шов и отвела глаза.

— Побитая, — сказала она.

— Побитая.

— Ясно. — Она сунула руки в карманы. — Слушай. Ты влез в чужой строй, и мне за тебя завтра выслушивать. Этого я тебе не прощу. А до мальчишки я не успевала, и знаю это точнее тебя.

— Никитин говорит, вторая группа успевала.

— Никитин за стеной стоял. — Она дёрнула плечом. — Полотно у них сырое, второй раз не идёт. Шестая шла верхом. Он это знает. Он старший, ему положено говорить, что успевали.

Сказала она это быстро и зло, и я поймал себя на том, что верю ей больше, чем Мастеру с синей рукой.

— Как тебя зовут?

— Григорий.

— Катя. — Она не подала руки. — Двенадцатый мой послезавтра. Он глубоко, с четвёртой тебя туда не пустят. Сиди в городе и не геройствуй. Выкинут за неделю, и толку с тебя не будет.

Она пошла вниз по ступеням, в дождь, и уже оттуда обернулась.

— И перчатку почини, — сказала она. — С тёмной рукой ходят Высшие, а тебе восемнадцать.

Барак стоял на Знаменской, четвёртый дом от угла, две комнаты и общий коридор.

Наташа сидела на подоконнике с бумагами и в темноте, потому что лампу с утра никто не зажигал.

— Я слышала сирену, — сказала она.

— Небольшой прорыв. Шесть штук, четвёртый пост.

— Я знаю, сколько штук. Я слышала сирену и просидела здесь час, потому что мне туда нельзя, — сказала она. — В этом городе меня нет, Гриша. Я это выбрала сама и до сих пор считаю, что правильно. Но час был длинный.

Я сел рядом на подоконник.

За окном темнело, и дождь на стекле шёл косыми нитками, и в доме напротив зажгли лампу — одну, на кухне, и в её свете двигалась женщина.

— Мне дали четвёртую степень и перчатку, — сказал я. — И перчатка сгорела на моей руке.

Наташа отложила бумаги.

Я рассказал ей всё: и белую вспышку, и то, что сказал Эдуард Павлович, и то, что я ему ответил.

— Это плохо, — сказала она наконец.

— Знаю.

— Насколько плохо, ты пока не считал. — Она смотрела в окно. — Артефакт ошибся один раз при свидетеле, у которого девятнадцать лет службы и хорошая память. Он будет думать об этом каждый вечер, и однажды он это запишет, потому что он не Орлов и не станет держать в голове то, что положено держать в деле.

— Что делать?

— Ничего. — Она пожала плечами. — Ходи на выходы и не спорь. Пока ты нужен, странности терпят.

Она снова взяла бумаги, и я понял, что разговор кончен, а потом она добавила, не поднимая головы:

— Двенадцатый сектор.

— Ты слышала и это.

— Я весь день слушала этот город, у меня другого дела нет. — Она перевернула лист. — Свободных бойцов двое одиннадцатую неделю. Гриша, некомплект в сорок процентов не даёт двоих свободных. Он даёт двадцать. Кто-то держит остальных занятыми.

Глава 27

Строй на полигоне стоял в две шеренги по девять, и первые полчаса Воронов не дал ему ни одного удара.

Он дал им ходить.

— Шаг вправо. Ещё полшага. Стоять, — говорил он, идя вдоль шеренги. — Кто сейчас сместился, тот убил соседа слева. Соседу поднимать полотно, а вы встали ему в поле, и он поднимет его вам под ноги: думать про вас ему некогда.

Полигон был бывшим конным плацем: бетонный забор, шлак под ногами, коновязь у дальней стены, к которой вязали теперь не лошадей. Дождь к утру сделался реже и шёл как пыль.

— Жаров, — сказал Воронов. — Вы почему в третьей паре?

— Меня поставил Никитин.

— Никитин поставил вас туда, где меньше всего вреда. — Он забрал у ближнего парня деревянную палку, взвесил её и бросил мне. — Идите сюда.

К коновязи была подтащена вчерашняя туша — одна из шести с четвёртого поста. Я узнал её по трещинам на боку: темнота между ними стояла неподвижно. Вблизи тварь оказалась меньше, чем на улице.

— Бейте, — сказал Воронов.

Я ударил палкой в бок, в стык за передней лапой.

Палка отскочила. Отдача пошла в запястье и дальше в плечо, и на шкуре не осталось даже следа.

— Ещё раз. Куда угодно.

Я бил четыре раза и на четвёртый попал в трещину: палка вошла на два сантиметра и застряла.

— Вот, — сказал Воронов строю. — Смотрите не на него, смотрите на дерево. Шкура держит всё, что вы можете в неё вложить, и не держит там, где треснула, а трещины открываются, когда тварь двигается. Отсюда вся ваша работа: не бить, а перевернуть. Земля валит, вода идёт в трещины, огонь не идёт никуда, и если у вас огонь, вы стоите третьим номером.

Кто-то в шеренге хмыкнул. Воронов повернулся на звук и стоял, пока не нашёл лицо.

— Огонь у вас, Пестов?

— У меня.

— Тогда смеяться будете через год, если доживёте.

Он забрал у меня палку, отдал обратно хозяину и прошёл вдоль шеренги ещё раз.

— И раз уж вы все смотрите на меня, слушайте про допуск. За кромку не выпускают человека, за кромку выпускают группу. Заявку подаёт старший выхода, у него степень, и он отвечает за каждого, кого вписал. Целитель в составе обязателен: нет целителя — заявку вернут в тот же час. Один вы не выйдете никогда, хоть двадцать штук положите на периметре.

— А если состава нет? — сказали из второй шеренги.

— Тогда ходите носильщиком в чужом, — сказал Воронов. — Носильщикам платят вдвое меньше, и живут они дольше вас. Собирать состав за вас никто не станет.

— Жаров, второй раз. Тварь идёт на вас, вы один, товарищей нет. Работайте.

Я сделал шаг влево, к её левому боку, разрывая ей