Возрождение Легенды - Антон Боярин

В купе через две стенки спала женщина, которая знала про меня больше всех живых, и этого она не знала тоже.

— Вслух я её не произнесу, — сказал он, вставая. — Ни сейчас, ни после.

— Сядьте.

Я сказал это тихо, и он сел. Не от страха — из вежливости, и это было хуже страха.

— Спрашивайте, — сказал он.

— Кто ещё это знает?

Он подумал. Он действительно подумал, я это видел по паузе — она была рабочей, а не театральной.

— Кроме нас — никто, — сказал он наконец. — И это единственный честный ответ, который у меня есть. Мы и сами узнали о вас позже, чем хотели бы, и до сих пор считаем это своей ошибкой.

Он встал во второй раз, и я его не удерживал.

Я мог его убить. Каналы были полны, до двери четыре шага, и я успевал раньше, чем он повернётся. Через переборку спал мой отец, за две стенки спала Наташа, в третьем вагоне ехали сорок три человека, и завтра им выгружаться на снег, и живой он был мне полезнее, чем мёртвый, ровно на один разговор, которого ещё не было.

Я его не убил. Это было решение, и принял я его сам.

— Доброй ночи, Григорий Андреевич.

Я прошёл за ним два вагона. В третьем спали вповалку, в четвёртом храпел титулярный советник, а дальше начинался вагон рода, где я знал в лицо каждого. Его не было нигде.

Наташа выслушала меня, не перебив ни разу.

Потом села, подобрав ноги, и сделала то, чего я не ожидал: не стала утешать и не стала злиться. Она достала блокнот.

— Пермь, Екатеринбург, Тюмень, — сказала она, записывая. — Он сел на одной из трёх, потому что до Перми ты ходил по вагонам и заметил бы. Утром я возьму у проводников посадочные ведомости по всему составу, все четыре класса. Он там будет, и будет чистым.

— Тогда зачем брать?

— Затем, что чистых бумаг не бывает. Бывают бумаги, которые чистил один человек, и по нему видно, кто он. — Она подняла глаза. — Гриша. Ты правильно его не тронул.

— Я знаю.

— Ты не знаешь, ты решил. — Она захлопнула блокнот. — Это лучше.

Про последние его слова я ей не сказал.

Не потому, что не доверял, — доверял я ей больше, чем себе. Просто это нельзя было положить ей в руки посреди ночи, в поезде, в четырёх сутках от места, где у неё не будет ни людей, ни возможности что-нибудь с этим сделать.

Лёг я во втором часу и не уснул. Человек, который приходит, ничего не просит и уходит, был у меня в жизни один раз, и очень давно.

Меня учил старик, который приходил в казармы босым.

Он был бог, и это в тех местах означало не святость, а ранг: есть светлые, есть тёмные, и делят они между собой области ответственности, как делят участки. Мой был из тёмных. К нему шли те, кому больше некуда, и он раздавал хлеб, и лечил, и никогда не брал за это ничего.

Я был у него не единственным и не любимым. Я был тем, кто держал стойку дольше остальных, и на это он однажды посмотрел и остался.

Первым, чему он меня выучил, было слушать, откуда придёт удар. Бить он показал через год и показал неохотно.

Путь Копья устроен просто: сначала расстояние, потом всё остальное. Двести лет спустя тело помнит это раньше головы — вот почему я устоял в коридоре, когда пол ушёл в сторону.

Он не предлагал мне ни роли, ни места, ни правильной стороны. Он вообще ничего мне не предлагал: приходил, показывал, уходил босым по камням, которые я потом не мог перейти в сапогах.

Здесь этого не существует и не будет существовать ещё тысячи лет. То, что называлось Путём Копья, а потом Путём Лезвия, родится в мире, где меня больше нет, и человек в дорожном костюме без примет не имел к нему никакого отношения.

Я лежал и слушал стук на стыках. Шёл он по три, потом по два, и на этом я наконец уснул.

На третьи сутки за окном пошла глухая тайга, и Воронов замолчал иначе, чем молчал первые два дня.

Наташа с утра сидела у проводников, разбирая ведомости, и в купе мы были вдвоём.

— Бывали здесь раньше? — спросил я.

— Один раз. — Он не сразу продолжил, и я не торопил. — Двадцать четыре года назад, чуть дальше Иркутска, в Огненной аномалии. Мне было двадцать два.

Рассказывал он тем же голосом, каким объяснял хват на черенке: без пауз для веса, без взгляда, ищущего сочувствия.

— Группа семь человек, я седьмой. Пошли снимать тварь, которая держала сектор третий месяц и не подпускала зачистку. Взяли. Она достала пятерых раньше, чем мы поняли, что она такое. Я успел ударить один раз и откатиться один раз.

— И?

— Мне разорвало три из пяти артерий источника. Не каналы, глубже, там, где источник ещё держит форму. — Голос у него при этом не изменился совсем. — Целители сшили тем, что было. С тех пор у меня на две пятых меньше, чем должно быть у человека моего ранга, и больше не будет.

— Поэтому вы инструктор.

— Поэтому я инструктор, который иногда работает в поле. Разница есть, со стороны её не видно.

— Как их звали?

Он повернулся ко мне, и лицо у него стало жёстче.

— Это не тот вопрос, который задают из вежливости.

— Я и не из вежливости.

Он помолчал.

— Пантелеев. Сычёва. Оба Носовы — не родня, однофамильцы. И Реут. — Имена он произносил без нажима на каждое, как называют опись, давно пересчитанную и от пересчёта не меняющуюся. — Реут был моложе вас на два года. Пошёл в аномалии в шестнадцать, соврав про возраст, и никто не проверил, потому что тварей это не касается.

Я хотел спросить, что стало с телами, и не спросил. Вопрос был его, не мой, и он уже показал мне, где проходит граница.

— Раз в год эту аномалию чистят от самых опасных, — сказал он позже, без перехода, будто разговор и не прерывался. — Не всю: сектора, которые за год натащили слишком много. Я подавал рапорт три года подряд, и три года мне отказывали — были уверены, что я еду туда не за работой.

— А в этом году?

— В этом подписали. Через два дня после того, как подписали, ваше дело легло мне на стол.

— Совпадение.

— Совпадение, — согласился