Возрождение Легенды - Антон Боярин

— Не этим.

— Именно этим, — сказал отец. — Просто раньше, чем я рассчитывал.

Он всё-таки набил трубку и раскурил, и над чашей встал короткий огонь, чистый, без единого лишнего движения.

— Я тебя не виню, — сказал он. — Хочу, чтобы ты это услышал от меня, а не додумал сам.

— Восемьдесят человек, — сказал я. — Кто останется?

— Гараж, конюшня, половина полевых. Их берёт новый хозяин, и берёт со скидкой, потому что торопится въехать до Рождества. — Отец затянулся. — Управляющий едет с нами. Повар отказался, и я не стал уговаривать: ему шестьдесят восемь. Вдове Прохора платит казна, и это единственное во всей истории, за что я благодарен Наталье Ивановне.

Михаил ждал меня во дворе, у ящиков, и был он не в дорожном.

— Я не еду, — сказал он.

Я остановился.

— Отец знает?

— Отец сказал, что решать мне. — Михаил смотрел мимо, на погрузку. — Портальщиков нет нигде, Гриша. Ни здесь, ни в Якутске, нигде вообще — учиться мне не у кого в любом случае. Но в Москве есть Управление, а там приборы, записи за сто лет и живые счётчики чужих порталов. В Якутске нет и этого. Меня берут младшим, за бумаги и за расчёты. Через два года допустят к практике.

— Тебя берут потому, что ты Жаров.

— Меня берут потому, что портал держится пять вдохов, а не два, — сказал он спокойно. — Проверяли трижды.

Мы постояли.

— Гриша, — сказал Михаил. — Я всю осень ждал, когда ты скажешь, чтобы я ехал с вами. Ты не сказал.

— Не скажу и сейчас.

— Знаю. — Он усмехнулся коротко и невесело.

Он протянул руку, и я её пожал, и рука у него была твёрже, чем в сентябре.

— Полгода до того, чтобы стало видно другим, — сказал он. — Я посчитал. Выходит на май.

Полночный нашёл меня сам, в тот же вечер, у ворот Академии, куда меня уже не пускали.

Он пришёл с Леной и Женей, и все трое стояли по ту сторону решётки, а я по эту, и в этом было столько лишней наглядности, что я едва не рассмеялся.

— Так, — сказал Миша. — Значит, слухи. Я не поверил, потому что слухам верить нельзя, и потому что ты сволочь и не позвонил. Но раз ты стоишь тут, а не там, то, выходит, слухи.

— Выходит.

— Якутия, — сказал он с отвращением. — Гриш, ты понимаешь, куда ты едешь? Якутск-то я на карте нашёл, город как город. А надел ваш от него за тридевять земель: кружок и подпись, и всё.

— Значит, будет виднее звёзды.

Лена не улыбнулась.

— Отец сказал мне вчера, — проговорила она. — Он сказал одну фразу, и я её повторю, потому что она тебе пригодится. «Жаров уезжает не в наказание. Жарова убирают, пока не решили, что с ним делать».

— Твой отец точен.

— Мой отец никогда не ошибается в формулировках, — сказала Елена. — Он ошибается в людях.

Женя всё это время молчала.

Потом Миша с Леной отошли к фонарю — сделали это грубо и заметно, но сделали, — и мы остались у решётки вдвоём.

— Ты знал, что так будет? — спросила Женя.

— Нет.

— А если бы знал?

Я подумал. Врать ей после карусели я не решился.

— Сделал бы то же самое, — сказал я. — Просто раньше.

Она кивнула, будто ждала этого.

— Я не буду говорить, что подожду, — сказала она. — Я не знаю, сколько это. И ты не говори, что вернёшься, потому что ты не знаешь тоже, а слово потом будет висеть на нас обоих.

— Не скажу.

— Вот и хорошо. — Она сунула руки в карманы и подняла на меня глаза, снизу вверх, как на карусели. — Тогда просто: если приедешь, найди меня. Не пиши. Найди.

— Найду.

Она отошла на шаг, потом вернулась, взялась за прутья и поцеловала меня через решётку — неловко, коротко и криво, и это опять оказалось лучшим, что случилось со мной за осень.

Потом они ушли втроём, и Миша обернулся дважды.

Ольга Романова пришла на вокзал. Она стояла у первого вагона, одна, без сопровождения, и по перрону вокруг неё было пусто на десять шагов, потому что там, где стоит Романова, люди сами устраивают пустоту.

— Вы уезжаете, — сказала она.

— Уезжаю.

— Я пришла не прощаться. — Она смотрела на меня разглядывая, как разглядывала в марте трещину на плите. — В поместье Кровиных работали гравитацией. Четыре воронки в кабинете и семь в вестибюле, и все правильной формы.

Я не ответил.

— В империи гравитация есть у восьми человек, — сказала Ольга. — Я знаю всех восьмерых. Ни один из них там не был.

— Значит, вы знаете не всех.

— Не всех, — согласилась она без всякого выражения, и мне вдруг стало ясно, что считает она быстрее меня. — Это первое. Второе: вы уезжаете в Якутию, а я через год иду на практику в аномалию, и распределение мне выбирать самой.

— Зачем вы мне это говорите?

— Чтобы вы не удивились, — сказала она и пошла к выходу с перрона.

Поезд отходил в семь двадцать.

Отец стоял у вагона с управляющим и в последний раз сверял списки. Лида и Вадим уже сидели в третьем — им я велел ехать, и они не спорили. Семён и Саша оставались в Москве, в Академии, на пансионе рода, которого больше не было графским, и это была единственная бумага, которую за всю неделю никто не тронул.

Наташа пришла за десять минут до отправления. Она была в штатском, без кителя, и руки у неё были в перчатках, и обе двигались нормально.

За ней носильщик нёс два чемодана и нёс их к нашему вагону.

— Ты едешь, — сказал я.

— Мы едем. — Она отдала носильщику мелочь и достала из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист. — Читай здесь. В вагоне будет не до того.

Бумага была канцелярская, с двумя печатями и без единого лишнего слова. Жаров Григорий Андреевич прикомандировывается к иркутскому отряду при аномалии до особого распоряжения. Ниже шла вторая строка, и в ней было сказано, кто при нём наставником.

Эту строку я прочёл дважды.

— Приговор запирает меня в Якутской области, — сказал я.

— Приговор запирает выезд без разрешения губернатора. — Она забрала лист и убрала к себе. — Разрешение будет у губернатора на столе до твоего приезда. Канцелярия умеет писать бумаги, которые не спорят с другими бумагами.

— Почему Иркутск?

— Потому что там аномалия примыкает к городу, — сказала она. — Отряд при ней стоит круглый год, и людей в него берут по