Возрождение Легенды - Антон Боярин

бетона от бреши, размером с голову, я утяжелил втрое и пустил не в тварь, а под неё — в опорную лапу, в тот момент, когда она перенесла вес. Опора ушла. Тварь клюнула мордой в асфальт всей массой.

Второй кусок я вложил ей в основание черепа сверху, стоя на месте, и вложил в него движение, а не силу, — движение, которого шкура не выдержала.

Всё вместе заняло три шага и два броска.

Шестая легла, не дойдя до мальчишки четыре метра, и он даже не понял, что произошло: он смотрел на первую, на ту, которую держала Чистова, и ящик прижимал к животу обеими руками.

Чистова добила свою в два удара, коротких и без замаха.

Потом выпрямилась и повернулась ко мне.

— Ты кто? — спросила она.

Я не ответил.

Не потому, что не хотел, — просто в эту секунду по улице уже шли трое от вышки, и шли они не к мальчишке и не к тварям.

Шли ко мне.

Старшего смены звали Никитин, и он был Мастер, и рука у него светилась синим.

Разговор он начал не с благодарности.

— Правую руку, — сказал он.

Я показал.

Он посмотрел на голую кисть, потом мне в лицо и коротко выдохнул через нос.

— Имя.

— Жаров Григорий Андреевич.

— Допуск?

— Нет.

— Перчатка?

— Нет.

— То есть гражданский на периметре во время тревоги, — сказал Никитин. — Плюс применение силы в зоне ответственности ОЗАП без допуска. Это не выговор, Жаров, это статья. С двумя тварями на твоём счету она мягче, но она остаётся.

— Понимаю.

— Ни черта ты не понимаешь. — Он повернулся к бреши, где уже ставили щиты. — Учёта нет. Твои две штуки никуда не записаны, потому что записывать нечем, и по бумаге их убил кто-то из отделения, а отделению за них платят. И кто-то сегодня получит за чужое. Это первое.

Он повернулся ко мне.

— Второе. Ты влез в чужой строй. Мы стояли в очередь, и вторая группа готовила полотно под шестую, и она бы легла через четыре секунды. Ты этого не знал, ты видел только мальчишку. Сегодня совпало. Завтра ты войдёшь под чужой удар и заберёшь с собой двоих.

Возразить было нечего, и я не стал.

— В администрацию, — сказал Никитин. — Сам. Я позвоню, и звонок дойдёт быстрее тебя.

Кабинет Эдуарда Павловича был на втором этаже, в углу, с двумя окнами на площадь.

Хозяин кабинета оказался невысоким, сухим, лет пятидесяти на вид, с седой щетиной и в форменном кителе, расстёгнутом на две верхние пуговицы. Правая рука у него была на столе, и перчатки на ней не было — она лежала рядом, обод кверху, и я успел сосчитать на ободе одну полосу.

— Садитесь, Григорий Андреевич.

Я сел.

— Никитин звонил, — сказал он. — Излагаю, как это выглядит с моего стола. Вчера мне пришло предписание из Тайной канцелярии: принять и определить. Сегодня, до того как я успел вас увидеть, вы оказались на периметре и убили двух тварей без перчатки, без допуска и без строя. Как по-вашему, что мне с этим делать?

— Определить, — сказал я.

Он посмотрел на меня и усмехнулся.

— Ну хоть не оправдываетесь. — Он подвинул к себе папку. — В предписании написано «прикомандировать к иркутскому отряду до особого распоряжения». Больше там нет ничего. Ни степени, ни ранга, ни того, что вы умеете. Я такие бумаги видел дважды за девятнадцать лет, и оба раза мне присылали людей, которых из Москвы убрали, а куда деть — не сказали.

— Так и есть.

— Знаю, — сказал Эдуард Павлович. — Я читал газеты за ноябрь и умею считать. Меня это не касается: у меня некомплект в сорок процентов, и мне всё равно, за что вас сюда сослали, лишь бы вы ходили за периметр и возвращались.

Он открыл ящик, достал перчатку и положил её на стол между нами.

— Четвёртая степень. Периметр, хозяйственные выходы и кромка первого пояса — с отрядом и не глубже кромки. Три месяца, дальше посмотрим по выходам. Надевайте.

Я надел её на правую руку.

Кожа была жёсткой и холодной, обод сел плотно, и полос на нём было четыре.

Шов по тыльной стороне пошёл жёлтым — тускло, вполсилы, как у патрульного на углу.

Потом он мигнул и погас.

Эдуард Павлович отложил бумагу.

Шов вспыхнул белым — коротко, на один удар сердца, так что в кабинете стало светлее, — и погас снова, окончательно, и больше не зажёгся.

Стало тихо. Я слышал, как за окном по жести идёт дождь.

— Снимите, — сказал Эдуард Павлович.

Я снял. Он взял перчатку, повернул её к свету, потрогал шов ногтем и положил обратно.

— Она исправна, — сказал он. — Это первое, что я проверил, и проверка была лишней: перчатка новая, из декабрьской партии, и я сам вскрывал ящик.

— Что она показала?

— В том и вопрос. — Он сел прямее. — Серый — Пробуждённый. Жёлтый — Ученик. Зелёный, синий, белый. Выше белого ничего нет: у Высшего она гаснет, потому что столько не берёт. Их в империи одиннадцать человек, я знаю в лицо шестерых, и вы не из них.

— Нет.

— У вас она сделала и то и другое по очереди, — сказал он. — Такого не бывает. Такого нет ни в наставлении, ни в моей памяти за девятнадцать лет.

Он замолчал и молчал долго, не отводя от меня взгляда.

Я успел прикинуть три ответа. Первый был правдой и не годился. Второй был враньём, которое проверяется за неделю. Третий не был ни тем ни другим.

— У меня выжжен источник, — сказал я. — Запрещённым артефактом, в августе. Я работаю каналами напрямую, и мерить меня по резервуару бессмысленно: резервуара нет.

Это была правда целиком, и от этого она врала лучше любой лжи.

Эдуард Павлович подумал.

— Записи об этом есть?

— В Академии. Заключение архимага, в графе потолка прочерк.

— Прочерк, — повторил он. — Хорошо. Прочерк я в наряде проведу.

Он придвинул перчатку обратно ко мне.

— Носить будете, и вот эту самую, с погасшим швом. Вторая покажет то же, а третью я вам не дам: партия и так под счётом. Кто спросит — отвечайте, что артефакт побит и вы ждёте замену.

— А если решат, что я Высший?

— Не решат, — сказал он. — Вам восемнадцать. Решат, что вы носите чужую испорченную перчатку, и будут вас за это презирать. Мне это удобнее, чем правда.

Перед уходом я задал вопрос, за который сам себя не похвалил бы.

— Двенадцатый сектор.

Эдуард Павлович поднял голову.

— Чистова, — сказал он с непонятным выражением. — Быстро вы.

— Она кричала на всю