Фантастика 2026-132 - Сергей Анатольевич Панченко

Эрих ощущал злорадное удовлетворение. Решили, значит, на люфтмейстеров набросится, смельчаки? Зря… А ведь это был еще не самый действенный прием из магильерского арсенала. Были и куда более опасные, которых в учебниках не было, но о которых шепотом рассказывали друг другу «дрексы» за школьным забором.

Но злость на удивление быстро покинула его. Вышла, как раскаленный воздух из пробитой во многих местах оболочки. Эрих не собирался сразу отпускать обидчиков, предполагая хорошо помучить их. Опрокидывать с ног ударами жесткого, как пощечина, ветра, заставлять ходить друг за другом строем, придерживая раздувшиеся животы, швырять их в море…

В его руках была сила, которой покорялись воздушные массы. Была возможность. Но злости уже не было. Ее сменила усталость. Такая же, как у каменного Дрекслера с плакатов. От нее руки тяжелели и клонились к земле.

— Пошли вон. Все.

Портовые исчезли бесшумно, как самые настоящие крысы. Эрих даже не проводил их взглядом.

Троске не скрывал разочарования.

— Быстро же ты их отпустил!

— Пусть катятся куда хотят.

— Тебе, вроде, прилично всыпали. Нос как картошка…

Эрих машинально потер разбитый нос.

— Плевать, я на них не злюсь. Они не противники. Всего лишь плевки под ногами для нас, магильеров. Я мог разорвать хоть их всех прямо тут, но к чему? Они ведь даже не люди в полном смысле этого слова. Они… — Эрих попытался найти нужные слова, но обычно послушный мозг забуксовал, то ли от усталости, то ли под воздействием еще не испарившегося из вен адреналина, — Такие… примитивные, такие жалкие. Через несколько лет они станут вымирающей породой, лишенной будущего. Так стоят ли они магильерской злости?..

— Нет, наверно, — неуверенно сказал Троске, разглядывая приятеля с каким-то новым выражением на лице, — Ты прав. Мусор они, и все тут. Не люди даже, если разобраться. Не будет у них никакого будущего.

— У Германии есть только одно будущее, — сказал Эрих, чувствуя неожиданную гордость, внезапно горькую, отдающую кровью из носа, и положил руку на плечо приятеля, — И это будущее — мы.

Домой он возвращался в сумерках, голодный и уставший.

В домах золотистыми теплыми искрами зажигались звезды и Эрих, идя мимо них, наблюдал за тем, что происходит за прозрачной стеклянной преградой. За смеющимися людьми и звенящей посудой. За обидами, улыбками, ссорами и поцелуями. Несмотря на то, что день выдался жаркий и майский вечер дышал свежим весенним теплом, он ощущал озноб. Как если бы оказался в центре ледяной воздушной массы. В последнее время он все чаще ощущал это. Но холод, конечно, пройдет, как только он вернется домой. Дома не бывает холодно.

Но когда он положил руку на ручку входной двери, ему показалось, что та на ощупь как лед. В окнах горел свет, и Эрих на несколько секунд замер в неподвижности, пытаясь разглядеть, не шевельнется ли внутри квартиры чья-то тень.

— Я уже дома! — крикнул он в прихожей, с грохотом кидая портфель в угол. Портфель был заботливо протерт от городской пыли и водорослей. На тот случай, если родители пожелают спросить, что было в школе, заранее был заготовлен подробный ответ. И про скучного господина Визе и про магильерские задачки по определению температуры и скорости воздушного потока. Даже нос, главная улика против него, как будто бы принял свою естественную форму.

— Эй, мам! — закричал Эрих нетерпеливо, — Ты не представляешь, что сегодня на уроке творилось. Учитель задал сегодня Вальтеру задачку про воздушный шар, ну знаешь, это где надо рассчитать подъемную силу шара, который на высоте двадцать метров и летит по ветру со скоростью сорок километров в час. Этот болван Вальтер перепутал скорость с высотой и…

Никто не отозвался. Квартира, впитав в себя стук его собственных шагов и крик, ответила молчанием, в котором можно было разобрать лишь приглушенное ворчание старых труб.

— Отец!

Отец не вышел, чтоб его встретить, хотя смена на заводе давно должна была закончиться. Даже не подал голоса. Ну конечно, сидит в гостиной и нарочно молчит, чтоб его разыграть. Эрих, сдерживая смех, в несколько шагов оказался там. И замер, глотая воздух. Гостиная была пуста, как и прихожая. Запахи остались те же, что и прежде. Запах табака и пота, запах цветов и старого дерева, запах зубного порошка и пыльного ковра. На стене висел, удрученно молча, радиоприемник. Лежала никем не тронутая книга, заложенная шпилькой.

Родителей не было. В квартире стояла тишина. Промеж стен сгустилась огромная, ничем не потревоженная, воздушная масса. И Эрих почувствовал, что воздух в ней разряжен до такой степени, что и дышать сложно. Он даже покачнулся от мгновенно налетевшей слабости. Но это быстро прошло.

Чтобы задавить эту тишину, Эрих сделал первое, что пришло в голову, привычно щелкнув выключателем радиоприемника. Диктор монотонно бубнил про шахты в Руре: какой-то штейнмейстер удостоился получения партийной награды за рекордную добычу угля. Следом было зачитано сообщение о новейшем самолете марки «Мессершмидт», который под управлением пилота-люфтмейстера поставил рекорд скорости в семьсот сорок пять километров в час. Радио по вечерам ловило плохо, хрипело больше обычного, и Эрих пожалел о том, что не умеет уменьшать ионизацию воздуха, как старшеклассники. Впрочем, следом шло долгое и скучное сообщение об ожидаемом урожае, дослушать которое до конца он не сумел.

Он всегда любил радио. Может, оттого, что невидимый радиосигнал, пронзающий все слои атмосферы, несущийся подобно пуле, казался ему чем-то связанным с люфтмейстерским искусством. Даже душа на миг сладко замирала, стоило лишь представить, как этот радиосигнал несется в невообразимой высоте, огибая всю планету…

Эрих стал крутить верньер настройки. Из Франкфурта передавали танго. Дюссельдорф рассказывал что-то скучное о Лиге Наций. Радиостанция Лейпцига передавала прогноз погоды. Наконец Эрих добрался до знакомой ему берлинской частоты. Одно незаметное движение пальцами, и треск помех сменился звучным, хоть и резким голосом, хорошо знакомым, напряженным, как воздух в преддверии грозового фронта:

— Вместо молодежи, которую воспитывали получать удовольствия от жизни, подрастает иная молодежь. Она воспитывается в духе готовности к жертвам, лишениям. И прежде всего в духе взращивания здорового, способного противостоять испытаниям, магильерского духа. Так как мы верим, что без подобного духа не может быть здоровой нации, как не может ее быть без самих магильеров, ее плоти и крови…

Отец не любил слушать Дрекслера. Он всегда мрачнел, когда этот голос доносился из радиоприемника, и просил переключить волну. Из-за этого у