Фантастика 2026-145 - Ярослав Яловецкий

Сначала я осторожно натягиваю нижнюю часть на ноги, придерживаясь за комод, потому что колени все еще подводят, потом подтягиваю комбинезон выше, просовываю руки в узкие рукава и накидываю его на плечи.

Киран проводит рукой по волосам, сверля взглядом дверь, словно проверяет, не стоит ли кто-то за ней.

— Ты переходишь грань, эрида.

— Нет, — мягко возражаю, — Я бы перешла грань, если бы попросила тебя застегнуть крепления хартана у меня на спине.

Я тяну руки назад, нащупываю крючки. Пальцы сначала путаются — крепления мелкие и неудобные.

— Тот, кто придумал эти застежки, явно не рассчитывал, что хладнице придется одеваться после того, как она сутки пролежала без сознания. Или что рядом будет капитан стражи, который так нервничает, будто я совершаю преступление.

Пальцы слушаются не сразу. Крючок срывается, царапает кожу. Я тихо втягиваю воздух и пробую снова.

— Но я не прошу, — добавляю ровно. — Значит, граница на месте.

— Ты делаешь это нарочно.

— Нет, — говорю я, наконец защелкивая следующий крючок. — Я просто делаю то, что ты потребовал. Привожу себя в порядок.

Я выпрямляюсь, расправляя ткань на плечах и снова становлюсь тенью. Молчанием. Холодным серебром рядом с чужим золотом.

Киран наконец оборачивается. Смотрит уже прямо, без смущения, но и без прежней резкости, явно уставший от меня.

— От тебя сейчас никто не ждал этой собранности. Тебе нужно быть готовой к вечеру, не сейчас. После полудня придет служанка, поможет тебе привести себя в порядок как следует. Все это… — он делает короткий жест рукой, — было ни к чему.

Я медленно перевожу на него взгляд.

— А если я хочу выйти из комнаты? Подышать воздухом. У хладницы есть личный час в день. Я бы хотела воспользоваться им и пройтись по дворцу.

— Такой час может дать только дозволение ее господина, — отвечает он без колебаний. — А Его Высочества здесь нет. Так что ты остаешься в комнате. Ждешь служанку. Отдыхаешь. А вечером будешь готова предстать перед принцем Адарисом. Ты будешь сопровождать его во время ужина. По традиции, каждый второй и пятый день недели вся королевская семья ужинает вместе, и хладницы присутствуют в трапезной вместе со своими господами — таков дворцовый обычай. Вечером я приду за тобой и провожу.

Он делает шаг к двери, коротко скользя взглядом по моей фигуре — проверяя, достаточно ли я здорова, чтобы не упасть на этом ужине прямо под стол.

Я не отвечаю. Только наклоняю голову — ровно настолько, чтобы это можно было принять за согласие.

Когда дверь за ним закрывается, я замираю на месте, слушая, как тишина расползается по комнате. Становится смешно, что именно этот момент, когда вроде бы никто не давит, никто не приказывает, никто не смотрит — оказывается самым трудным.

Хладница не имеет права на истерику, не имеет права на страх. Внешне я по-прежнему спокойна — ровная спина, хладное лицо, ни одного лишнего жеста, ни одной эмоции наружу. Но если бы кто-нибудь мог сейчас заглянуть в мою голову… Если бы кто-то увидел, что там творится, услышал, как внутри рвется крик, как хочется вцепиться ногтями в стены, в себя, в любую возможность выбраться отсюда — он бы понял, насколько это невыносимо.

Мысли несутся, как в бешеном круге, и в этом круговороте я позволяю себе на секунду — только мысленно сделать то, чего никогда не позволила бы наяву: хватаю со столика стеклянную вазу и с размаху швыряю в стену. Она летит, разбиваясь в дребезги, осколки разлетаются по полу, олицетворяя мои несказанные слова. За ней — подушки с кровати, кувшин с водой, комод, стул, все, что только попадается под руку в этом внутреннем мраке. Я разламываю в голове кровать, разбиваю зеркало, хватаю за раму окно и пытаюсь вытолкнуть себя наружу, в этот холодный выцветший сад, туда, где нет этого удушающего порядка, нет чужой воли, нет страха быть не собой.

Позволяю себе этот внутренний разгром. На самом деле ни одна вещь не сдвигается с места, а я просто стою посреди комнаты, с прямой спиной и опущенными вдоль тела руками. Только глаза дольше задерживаются на стене, и я вижу на ней свои злость и отчаяние. Все остальное остается внутри — ни одна трещина на лице, ни дрожи в пальцах, ни малейшего движения. Я — эрида, я сдержанна. Так нужно. Так учили. Учили… служить людям, учили забирать их эмоции. Нас готовили к тому, что мы не принадлежим себе. Холодное серебро на фоне золота.

Но никто не объяснял, как выживать рядом с тем, чьи чувства могут убивать. Никто не рассказывал, что имфирион, которым мы питаемся, может стать смертельным и хватит одного прикосновения, чтобы сердце остановилось. И теперь каждый проклятый день я буду обязана прикасаться к нему. Прикасаться к тому, кто выбрал меня для того, чтобы вытаскивать его из собственного пламени.

— Серебро служит, золото правит. — Повторяю про себя, будто это должно меня утешить. Но вдруг внутри отзывается тихое и упрямое: пока серебро служит — золото правит. А если серебро перестанет служить, что тогда останется от всего их величия? Что останется от власти, если некому будет стоять в тени?

Глава 8. Хладная трапеза

Вода в ванне приятная и теплая, словно кто-то заботливо добавил в нее больше кипятка, чем нужно. Я погружаюсь по плечи, чувствуя, как тепло входит в кожу, расслабляя мышцы.

В Ордонансе ванн не было. Там мы мылись в большом каменном зале и обливались холодной водой под строгим взглядом наставниц. Сейчас я не тороплюсь и просто лежу. Вода слегка движется, держа меня на поверхности.

Служанка стоит в стороне. Она низкого роста с длинными русыми волосами, заплетенными в тонкую косу. На ней простое серое платье служанки, чистое, но уже немного поношенное. Лицо худое, глаза большие и бронзовые. Кажется, ее зовут Мира. Она представилась шепотом, и с тех пор смотрит только в пол, боясь сделать что-то не так.

Я закрываю глаза и расслабленно опускаюсь под воду, смывая остатки мыла. На миг хочется просто исчезнуть в этом тепле, позволить ему унести всю усталость, все, что было вчера и сегодня.

— Простите, госпожа… — Мира все-таки решается заговорить. — Я должна напомнить,