Фантастика 2026-75 - Валерий Кобозев

августа. Десять лет со смерти той первой девочки. Юбилей. Я выключил фонарик и вышел прочь. Последний раз посмотрел на скорбный портрет. Прошептал: «Ну что ж, Катюша, если вдруг твой отец был виновен в твоей смерти, спи спокойно. Я за тебя отомстил. Если нет, не держи зла». Ничего сверхъестественного в ответ не случилось. Только пальцы левой руки невольно сжались в кулак. Почти. Хороший знак, черт возьми.

Онемение постепенно уходило прочь, уступало место жгучей беспрерывной боли. Я пошевелил кистью. Пальцы по чуть-чуть, по капельке обретали чувствительность. Держали плохо, но уже начали гнуться. Хотелось прилечь, прижать несчастную руку к себе, укутать чем-нибудь теплым. Но сначала надо было кое-что завершить.

Гвозди так и лежали на порожке. Я отложил их в сторонку, прикрыл дверь, опустился на колени, придавил полотно своим весом, потом наживил гвоздь в старое отверстие. Попытался натянуть на молоток носки, чтобы хоть как-то заглушить звук. Это оказалось самым сложным. После, едва придерживая гвоздь левой рукой, тюкнул по шляпке молотком. Легко, не в полную силу. Ткань защитила от удара металлом по металлу, смягчила звук. Я в два движения загнал гвоздь на место. Следом за ним и второй.

Я не хотел, чтобы Иришка заходила сюда снова. А еще надеялся, что утром она ничего не вспомнит. Ничего из того, что случилось этим вечером. Я провел по шляпкам гвоздей пальцами — все нормально. Поднялся, опираясь на молоток. Убрал носки, спрятал орудие труда на антресоли. Кажется, все.

* * *

На кухне, в аптечке нашелся анальгин. Не бог весть что, но тоже сойдет. Для верности взял сразу две таблетки, запил холодным чаем и понял, что жутко хочу есть. В сковороде на плите стояла яичница, которую так никто и не успел попробовать.

Я не стал заморачиваться с тарелкой, кинул на стол разделочную доску, сверху водрузил сковороду и принялся жадно есть, промакивая растекшийся желток хлебом. М-м-м-м, благодать. Сам не заметил, как прикончил половину. Только потом поставил чайник, привалился к стене и стал ждать.

На часах было без пяти десять. Спать не хотелось. Не хотелось ничего. В душе царила пустота — огромная черная дыра, в которой не осталось места даже для усталости. Я пытался представить, какой будет моя жизнь после всего этого. Завтра, через месяц, через год. И не смог ничего.

Почему-то вспомнились слова цыганки: «Не жалей ни о чем. Правая рука всю жизнь меняется. Кто знает, что будет дальше?»

Я посмотрел на ладонь. Вздохнул. Все эти гадания — брехня. Ничего не изменилось. Я победил тень. Иринка жива. И что? Вторая линия как была совсем коротенькой, так и осталась. Не подросла ни капельки. И что по-вашему? Я завтра должен умереть? Чушь…

Настроение сразу ушло в минус. Я сжал руку в кулак. К чертям все эти суеверия. Достали они меня. Пить чай расхотелось абсолютно.

Раздался противный свисток. Я встал, выключил газ. Сказал сам себе: «Иди-ка ты спать, Олег. Утро вечера мудренее».

* * *

Ирка вольготно раскинулась посередине дивана. Простыню с себя она скинула, спихнула на пол. Ей было хорошо, спокойно. Спать я решил устроиться тут же. Тихонечко, на самом краю. Чтобы быть рядом, чтобы ненароком не упустить. И понимал, что это уже бессмысленно. Что нет никакой угрозы. И не мог себя пересилить. Страх за сестру никуда не делся, остался во мне занозой. Навсегда. Навечно.

Люстру в коридоре выключать не стал. Боялся, вдруг Иришка проснется, вдруг напугается темноты. Дверь оставил открытой на половину, чтобы свет не был в глаза, а лишь создавал в комнате приятный полумрак.

Стоило лечь, как Ирка завозилась, прижалась спиной, прошептала:

— Уже все? Дядя больше не вернется?

Сердце екнуло, сжалось. Я укрыл ее простыней, поцеловал в макушку.

— Какой дядя, родная?

— Страшный, — она всхлипнула, не открывая глаз, не просыпаясь толком. — Хозяин, который в зеркале жил. Злой.

В горле встал ком. Десяток ударов сердца пришлось потратить на то, чтобы голос звучал ровно. Чтобы просто суметь выговорить:

— Не было никакого дяди, Ириш, тебе все приснилось. Это сон.

Она поверила, снова завозилась, отодвинулась к стене, свернулась калачиком, уткнулась лбом в ковер. Я вздохнул с облегчением. Зря. Только закрыл глаза, стараясь отвлечься от боли в плече, как явственно расслышал ее шепот:

— Врешь ты все…

Вру. Что поделать? Я усмехнулся.

— Спи. Завтра поговорим.

Скоро дыхание ее выровнялось. Я еще долго лежал, пытаясь удобнее пристроить руку. Как уснул, не помню. Сон всегда приходит без спроса…

Эпилог

Организм орал: «Еще рано! Оставьте меня в покое!» Ужасно хотелось спать. Вместо этого меня настойчиво трясли. Женский голос повторял:

— Олег, вставай! Вставай, тебе говорят. Да сколько ж можно?

Я попытался отбрыкаться, впрочем, не слишком успешно. Тогда попросту перекатился на другой бок и буркнул.

— Ты кто? Отстань!

— Кто?

Голос возмутился так искренне, что стало ясно — для возмущения он имеет вполне законные основания.

— Я, между прочим, твоя жена! А ты кого ожидал здесь увидеть?

Жена? Я даже проснулся. Какая к чертям собачьим жена? Мне две недели как исполнилось шестнадцать!

От удивления я открыл глаза. Надо мной склонилось лицо Лельки. То ли сердитое, то ли встревоженное, так сразу и не разберешь.

— Леля? — не поверил я. — А ты что тут делаешь?

Она надула губы.

— Ковалев, я тебя не понимаю. Вроде не пил вчера? — В меня вперился подозрительный взгляд. — Или пил? А ну, дыхни!

От неожиданности я исполнил приказание. Дыхнул. Она принюхалась, задумалась. Пожала плечами. Изрекла:

— Перегаром, вроде, не пахнет.

Потом глянула на меня серьезно, укоризненно.

— Ты чего мне голову морочишь? Вставай! Ирина там тебя заждалась уже. Или хочешь, чтобы я ей позвонила и сказала, что ты не придешь?

— Лель, — сказал я примирительно, — не кипятись. Я просто еще не проснулся. Спросонья чего только не померещится?

— То-то же!

Она сразу растаяла. Наклонилась. Чмокнула меня в щеку.

— Вставай. Не хорошо заставлять людей ждать.

— Не хорошо, — согласился я.

Она ушла. Я проводил глазами ее фигурку, понимающе хмыкнул. В этой реальности Лелька слегка раздобрела. Оно и понятно, статус замужней дамы позволял расслабиться. По правде сказать, округлости ее ничуть не портили. Она была все так же хороша собой.

Я повернулся на спину, закинул руки за голову. Итак, что мы имеем? Ирка, судя по всему спасена. Отец жив и не держит на меня зла. Мать… Я потер пальцами кончик носа. С матерью все выяснится, и очень скоро. Это плюс. А что в минусе?

Я