Фантастика 2025-197 - Семён Нестеров

Юсуф ничего не ответил. Он жестом пригласил нас следовать за ним.

Мы пришли в нашу мастерскую. По приказу Юсуфа уйгурские женщины принесли стопки плотной, желтоватой бумаги, похожей на картон, — видимо, везли с собой для каких-то нужд, возможно, для письма или оклейки юрт. Притащили чан с каким-то раствором.

— Квасцы, — понюхав, определил Антип Никодимыч. — Или селитра.

Начался мастер-класс. Юсуф, закатав рукава халата, взял лист бумаги и окунул его в раствор.

— Надо вымочить, — пояснил Хан. — Чтобы огня не боялась.

Затем старик взял деревянную болванку-оправку, точно такого же диаметра, как наши железные трубы. Он начал наматывать мокрую, пропитанную раствором бумагу на дерево. Его движения были скупыми, точными, отработанными годами.

Слой за слоем. Каждый виток он густо промазывал клейстером, который тут же сварили на костре. Бумага ложилась плотно, без единого пузырька воздуха, превращаясь в монолит.

Когда трубка достигла нужной толщины — около полудюйма, — он снял ее с болванки и передал двум своим помощникам. Те, взяв катушки с толстой, просмоленной хлопковой нитью, начали туго, виток к витку, обматывать еще сырой корпус.

— Нить удержит силу, — пояснил Юсуф, не отрываясь от работы. — Как жилы держат мышцы.

Через десять минут передо мной лежала готовая труба. Тяжелая, плотная, пахнущая клеем и смолой.

— Высохнет на солнце — будет твердая, как кость, — сказал старик, вытирая руки о тряпку. — Огонь ее не возьмет изнутри. А нитки не дадут разорваться от силы пороха. Легче железа, а держит так же.

Я взял корпус в руки. Он был еще влажным, но я чувствовал его прочность. Это было гениально в своей простоте. Никакой ковки, никакой клепки, никакого дефицитного металла. Бумага, клей, нитки — то, что было у нас в обозе в избытке.

Мои мастера, до этого скептически хмыкавшие, теперь смотрели на работу старого уйгура с нескрываемым профессиональным уважением. Они увидели не дикаря, а Мастера.

— Ну, Иван, — повернулся я к Москвину. — Видал? Сможешь повторить?

— А то! — крякнул тот, пробуя бумажную трубу на прочность ногтем. — Хитро придумано, черт возьми. Сделаем, ваше высокоблагородие.

Я оглядел мастерскую. Тупик был прорван.

— Учитесь, — коротко бросил я. — С сегодняшнего дня производство возобновляется. И не по одной штуке. Ставьте дело на поток. Мне нужно по сто ракет в день.

С утра пришла еще одна новость, к нам двигалась колонна всадников в ярких, шафранно-бордовых одеждах медленно спускалась с холма, и над ними на ветру трепетали пестрые знамена-дарцаги.

— Ламы, — коротко бросил Хан, стоявший рядом со мной.

Впереди, верхом на великолепном белом скакуне, ехал сам Изя Шнеерсон. Вид у него был такой, будто он лично вел евреев через Красное море. За ним следовала свита из десятка монахов-гэгэнов, и, что самое важное, в центре процессии, в богатом паланкине, который несли четыре дюжих послушника, восседал сухой, важный старик в невероятно пышном одеянии, расшитом золотыми драконами.

Мы вышли им навстречу — я, Гурко, Чернов и несколько офицеров.

Изя спешился, поклонился паланкину, а затем с торжественностью церемониймейстера подошел ко мне.

— Приветствую тебя, нойон! — громко, так, чтобы слышал весь лагерь, провозгласил он. — Прими высокого гостя. Это — Хамбо-лама Джамьян-гэгэн, настоятель монастыря Эрдэни-Дзу, хранитель древней мудрости и великий учитель.

Старик медленно выбрался из паланкина. Он был невысок, худ, но держался с властным достоинством. Его узкие, умные глаза скользнули по мне, по моим офицерам, по рядам вооруженных людей. В этом взгляде не было ни страха, ни религиозного экстаза. Это был взгляд опытного политика, оценивающего своего нового партнера.

— Мы пришли, — сказал он через Изю, — ибо знамения на небе и слова в свитках совпали.

Он сделал знак рукой.

Двое молодых лам с благоговением вынесли вперед длинный сверток, укрытый парчой. Они подошли к походному столу, который я приказал вынести на середину плаца, и бережно развернули его.

На столе лежал длинный отрез ярко-желтого, дорогого шелка. На нем черной тушью, вертикальными столбцами, была выведена красивая, сложная вязь письма.

Лагерь затих. Даже каторжане, сбившиеся в кучу, вытянули шеи.

Изя выступил вперед. Хамбо-лама возложил руку на свиток и начал читать. Его голос был тихим, скрипучим, монотонным, похожим на шелест сухого ковыля.

А Изя переводил. И это был не перевод. Это была симфония.

— «Слушайте, люди степи! — гремел голос моего одесского друга, и в нем звучала медь иерихонских труб. — Ибо сказано в древних книгах, начертанных рукой пророков… Когда Дракон из жёлтой глины, что сидит на троне в Пекине, ослабеет и начнет пожирать своих детей…»

Он сделал паузу, обводя взглядом замершую толпу.

— «…с Севера… придет Белый Нойон… неся в руках огонь гневных небесных защитников!»

Все взгляды — и монголов, и моих солдат — обратились ко мне. Я стоял не шевелясь, чувствуя, как по спине ползут мурашки. Это было безумие. Гениальное, наглое безумие.

— «Он придет не один, — продолжал Изя, повышая голос. — Он найдет потомка Голубого Волка… И они встанут плечом к плечу… И гнев их, подобный огненной буре, падет на тех, кто предал заветы предков! На тех, кто носит косу на бритой голове!»

Закончив чтение, хамбо-лама медленно склонился перед шелковым свитком, коснувшись его лбом. Затем он выпрямился, повернулся ко мне и низко, почтительно поклонился.

Это был не просто поклон. Это было признание. На глазах у сотен свидетелей высший духовный авторитет степи назвал меня тем самым Белым Нойоном из пророчества.

Офицеры стояли, открыв рты. Гурко, кажется, забыл, как дышать.

Церемония завершилась. Ламы, бормоча молитвы, удалились в отведенные им шатры. Свиток остался лежать на столе, как главная улика и святыня.

Ко мне подошел Изя. Его торжественный вид исчез, сменившись привычной деловитостью.

— Ну как? — подмигнул он. — Внушает?

— Изя, ты дьявол, — честно сказал я.

— Я ангел, Курила. Ангел-хранитель твоих дел. Слушай сюда. Эту штуку, — он кивнул на свиток, — нельзя просто так в обозе возить, как мешок с крупой. Это знамя. Его надо нести перед войском. Нужен каркас. Рама. Легкая, но прочная. И ее надо покрыть сусальным золотом. Чтобы блестело на солнце так, что глазам больно. Выдели золото, и я все устрою в чистом виде.

Я подошел к столу и провел пальцем по шелку. Он был гладким, прохладным и… абсолютно новым. Никакой патины времени, никаких потертостей. Свежайший китайский шелк и тушь, которая, кажется, еще