Фантастика 2026-141 - Сергей Витальевич Карелин

даже не шевельнулись, ни одно их волокно не сократилось. Его тело уже было мертво, хоть и способно ощущать свою участь. Он был парализованным насекомым, которым пирует хищная оса. Абсолютно беспомощным и беззащитным.

Он попытался разбудить в себе ледяную злость, но та не отозвалась. Голодная акула, бороздящая внутреннее море его души, трусливо ушла на дно и затаилась. Акула способна испытывать ярость, сталкиваясь с другим хищником или явной опасностью. Но в этот раз она столкнулась с чем-то столь чужим и незнакомым, что животный инстинкт подсказал ей убираться подальше. У нее, по крайней мере, была возможность это сделать…

— Гретель, дорогая, помоги Гензелю, — попросила геноведьма вкрадчиво. — Надо расположить его тело так, чтобы оно лежало горизонтально и не мешало закрыться кокону. Руки должны лежать чуть в стороны, ноги — вместе… Если тело будет скрючено, процесс растворения пойдет неравномерно, а это помешает правильному усвоению.

Гретель послушно кивнула. Теперь, когда она стояла совсем рядом, Гензелю показалось, что это никакая не Гретель. А что-то столь же нечеловеческое и чужое, как сама геноведьма, просто облачившееся в человеческий, бледный, как кожа его сестрицы, покров. Она смотрела холодно и отстраненно, отчего ее прозрачные глаза казались равнодушными сфокусированными линзами. Переменится ли ее взгляд, когда она услышит крики перевариваемого заживо брата?..

Гретель осторожно взяла Гензеля за одежду и подтащила к открытому, сочащемуся влагой провалу. Это далось ей без особого труда — тело его скользило по наклонной влажной поверхности, почти не встречая сопротивления. Еще немного, и он ухнет вниз, в липкие объятия Расщепителя.

Душа зазвенела в его груди грудой давленого стекла.

Оказавшись вблизи от зева, Гензель разглядел детали, которых хотел бы никогда не видеть. В мясистых складках алых внутренностей прятались полые костяные иглы, немного загнутые наподобие когтей. Они едва заметно блестели, а их острия подрагивали. Наверно, они действуют наподобие шприцов, впиваясь в тело жертвы, уже размягченное кислотой, пробивая кожные покровы и откачивая из нее все то, что может представлять ценность для огромного и совершенно безмозглого хищника. Были там и лезвия, чьи тончайшие слюдяные пластины можно было разглядеть только вблизи. Несимметричные крючья, похожие на тонкие рыбьи кости, ждали своего момента в специальных углублениях. Гензеля затрясло бы, если бы генозелье оставило ему возможность хоть как-то контролировать тело.

Эта штука разорвет его и всосет в себя питательный бульон из внутренностей. Останется ли от него вообще что-нибудь? Наверно, хитрая система Расщепителя настроена на то, чтобы отделять ингредиенты, непригодные в пищу. Ногти, волосы, пуговицы на рубахе… Возможно, через пару дней Гретель, когда будет убирать, выметет все это из какого-нибудь губчатого фильтра…

Гретель тащила Гензеля по скользкой направляющей, равнодушно и уверенно, как человек, выполняющий механическую и не требующую размышлений работу. И все-таки эта работа давалась ей непросто — он прилично набрал веса, и ее худенькие ручки не могли уверенно тащить его.

— Стой, Гретель! — приказала геноведьма, и Гретель мгновенно перестала его тянуть. — Прежде, чем ты засунешь его в Расщепитель, я хотела бы спросить у тебя кое-что.

Гретель послушно подняла голову:

— Да, госпожа? Что-то не в порядке?

Геноведьма улыбнулась. Кому-то эта улыбка могла показаться едва ли не материнской, но Гензель уже знал, что породило ее лишь сокращение лицевых мышц, и ничего более.

— Нет, я уверена, что ты все сделала правильно. Хочу спросить тебя о другом, дорогая Гретель. Тебе не жаль будет отправлять в Расщепитель этого мальчишку?

Взгляд Гретель прошелся по нему, от ног до головы. Гензель ощутил себя так, словно его просветил безразличный рентгеновский аппарат. Даже почувствовал неприятный холодок его пронизывающего излучения.

— У него подходящее тело, госпожа. Вещества, которые в нем содержатся, хорошо послужат нашему дому.

— Этот мальчишка — твой брат. Ты ведь знаешь, что это такое?

— У нас с ним есть общие фрагменты генетического кода?

— Верно.

— Это имеет какое-то значение?

— Многие люди придают определенный смысл наличию общего генокода.

Глаза Гретель несколько раз моргнули.

— Я не вижу принципиальной разницы, госпожа. Это плохо?

Геноведьма мягко коснулась пальцем ее бледной щеки.

— Это хорошо. Это говорит о том, что ты выздоравливаешь. Культ общего генокода — одна из врожденных болезней человечества. На основании общности хромосом люди способны делать самые нелепые выводы. Но для нас они — всего лишь материал, из которого мы лепим свои шедевры. Помни об этом, Гретель.

— Помню, госпожа.

— Тогда отчего ты передала ему таблетки?

Кажется, Гретель вздрогнула. Но Гензель не мог с уверенностью об этом сказать, хоть и находился в полуметре от нее. Возможно, просто показалось. Глаза ее горели прежним, ровным и мягким светом. В котором было не больше чувства, чем в сиянии пары лесных светляков.

— Я…

— Ради двойной спирали, Гретель, я же геноведьма! Неужели ты думала провести меня таким примитивным образом? Имей хоть немного уважения к своей наставнице!

— Я… Я… — пряди волос Гретель мелко затряслись. — Это была слабость, госпожа. Она уже прошла.

— Ты уверена?

— Да, — Гретель опустила голову, спрятав руки за спиной. — В какой-то момент неизжитые инстинкты заставили меня неправильно оценить происходящее. Это исказило способность разума делать выводы.

— Ты больше этого не допустишь?

— Никогда, — она вздернула голову, уверенно выставив острый бледный подбородок. — Я геноведьма. Я руководствуюсь разумом, а не паразитическими ростками человеческой сущности. Я выздоравливаю.

— Ты молодец, дорогая Гретель. Ты и в самом деле способная ученица. Отрава постепенно выходит из тебя, нейроны твоего мозга перестраиваются, отторгая все, чем тебя пичкали в детстве. Ложные ценности, слепые инстинкты, самоубийственные желания… Все это выйдет из тебя со временем, оставив только то, что составляет суть геноведьмы — отточенный и хладнокровный ум, жаждущий сорвать покровы с тысячелетних тайн геномагии. Продолжай работу.

Гретель вновь потащила брата к Расщепителю. Гензелю показалось, что онемевшие подошвы его ног уже чувствуют исходящий от кокона жар. Еще секунда, и они скользнут внутрь, навстречу прозрачным шипам, сложенным пилам и бурлящей кислоте. За ними последуют колени, бедра, плечи…

«Во имя Человечества, Извечного и Всеблагого! — взмолился Гензель. Но слова молитвы выскочили из головы, вместо них там зазвенели, как шарики в погремушке, отдельные ее част. — Сохраню свой генокод в чистоте… Извечного и Всеблагого… Да охранит меня от генотоксикантов, развращающих и искажающих… Да минет меня трансгенная ересь…»

— Госпожа…

Гретель мяла в пальцах подол платья. На мгновение — немногим позже Гензель уже сомневался, было