Фантастика 2026-141 - Сергей Витальевич Карелин

— У меня осталась хитрость, госпожа. Обычная человеческая хитрость. Ей я училась самостоятельно.

Ее палец коснулся бородавчатой кнопки, и, к ужасу и восторгу Гензеля, Расщепитель вдруг мелко задрожал, точно двигатель, на который наконец подали питание. Геноведьма испуганно вскрикнула и попыталась выбраться из кокона.

Ей помешали упругие вуали, укрывавшие ее со всех сторон. Трон оказался слишком неудобен. Все же геноведьма была сильнее и быстрее любого человека, она начала подниматься и, без сомнения, успела бы выскочить из кокона, если бы Гретель дала ей две лишних секунды.

Но Гретель не дала ей этих секунд. Ее пальцы нажали еще несколько кнопок, и Расщепитель облепил геноведьму со всех сторон своими мясистыми, напоминающими цветочные лепестки складками. Геноведьма успела закричать. Крик был оглушительным, яростным и испуганным одновременно, исполненным чего-то животного, несдержимого, страшного. Наверно, голосовые связки ведьмы сейчас перетирали друг друга, порождая жуткий, почти металлический визг.

Лепестки сомкнулись, заворачивая трепыхающуюся геноведьму во много слоев гладкой блестящей плоти, так плотно облепив ее со всех сторон, что Гензелю послышался глухой скрип костей. Кокон вернулся к своей первоначальной форме сомкнутого бутона, разве что в верхней его части можно было разглядеть что-то, напоминающее человекоподобную фигуру. Оттого картина выглядела еще более жутко, напоминая грубую статую человеческой фигуры, выплавленную из живой розовой плоти.

— Расщепление, — прокомментировала Гретель, нажимая еще одну кнопку. — И полная переработка на клеточном уровне.

Расщепитель сделал то, ради чего был создан. Подобие разума, сложенное из совокупности куцых рефлексов, не могло быть наделено тлетворными человеческими чертами, оттого он был лишен возможности рассуждать о природе загруженного в него материала. Он ощутил знакомый вкус, получил необходимую команду — и, не мучая себя сомнениями, приступил к работе.

Фигура в коконе розовой плоти, своими очертаниями еще похожая на человека, захрустела — Расщепитель сдавил ее со всех сторон своими бесчисленными лепестками, в которых, судя по всему, была заключена ужасная сила. Фигура дергалась, дрожала и делалась все меньше похожей на человеческую, ее контуры сглаживались и таяли. Зрелище было ужасным, но и гипнотизирующим. Это напоминало постепенную эрозию каменного изваяния, медленно теряющего очертания и рассыпающегося, только ускоренную в тысячи раз. И каменные изваяния не кричат. Гензель же отчетливо слышал животный рев, доносящийся из Расщепителя сквозь множество слоев плоти, рев нечеловеческий, страшный, утробный. Фигура сотрясалась, дергалась, дрожала, пыталась вырваться, но тщетно — Расщепитель держал свою добычу надежно. И, судя по несмолкающему треску костей, не собирался с ней долго возиться. А судя по размеренным щелчкам, доносившимся из кокона, в дело уже вступили тысячи тончайших ножей, трубок и крючьев.

Геноведьма корчилась в муках, заживо перевариваемая собственным домом.

— Ох, братец… — Он и не заметил, как Гретель вновь оказалась возле него. Сейчас, когда ее лицо потеряло отрешенность, он увидел в глазах сестры испуг и облегчение. — Милый мой братец, как же хорошо, что ты жив… Погоди минутку, у меня есть то, что тебе надо. Вот! Глотай скорее!

Она ловко запихнула что-то ему в рот. Что-то небольшое, твердое и округлое.

«Опять волшебные бобы?» — подумал он с мрачной усмешкой, но послушно проглотил.

Сперва не было ничего. Тело оставалось мертвее камня. Но Гензель знал, что с его телом должно что-то произойти, — и постепенно что-то начало происходить. Сперва появилась слабая боль в мышцах, которая быстро разгоралась, и вскоре ему стало казаться, что он лежит на раскаленном железном листе. Было чертовски больно, так, что он наверняка застонал бы, если бы смог. Появились легкие судороги. Это отчего-то обрадовало Гретель.

— Все в порядке, братец, — сказала она, неуклюже пытаясь размять его. — Это зелье выводит из твоих мышц парализующие их белки. Скоро все пройдет. Терпи.

И он терпел. Единственное, что облегчало жгучую боль во всем теле, от которой, казалось, скрипели кости, — это ритмичная работа Расщепителя. Тот умиротворенно раздувался и опадал, издаваемые им звуки вроде приглушенного чавканья казались наполненными глубоким удовлетворением. Что же, подумалось Гензелю, не только геноведьмам получать удовольствие от своей работы…

Покалывание в горле сменилось острым жжением — точно он опрокинул в себя флакон горчайшей полынной настойки. Может, уже пора проверить голосовые связки?..

— С-сс… Се-сс-с-сс… — поначалу он мог только шипеть, а воздуха отчаянно не хватало, но онемение быстро проходило, сползало вниз по позвоночнику. — Сес-сстрица!.. Как же… Ради Человечества, что ты тут натворила?

Гретель звонко рассмеялась, услышав его голос. В прозрачных глазах плеснулась неприкрытая радость. Теперь это была не хладнокровная ученица ведьмы, а десятилетняя девчонка, смеющаяся от облегчения, неловкая и слабая. Кажется, только сейчас сообразившая, что же произошло.

— Оживай, братец! Скорее оживай. Лучше бы нам бежать отсюда поскорее…

— Куда бежать, — с трудом выдохнул он. — Ведьма-то все…

Подтверждая его слова, Расщепитель удовлетворенно гудел и урчал. То, что находилось внутри него, уже ничуть не походило на человека, разве что на стремительно оплывающего под весенним солнцем снеговика.

— Хорошо я придумала, а?

— Очень. Кх-х-хх… Знать бы еще, что…

Гретель широко улыбнулась. Ни дать ни взять сущая девчонка, радующаяся прянику, будто и не она только что хладнокровно отправила геноведьму в огромный желудок.

— Я ее перехитрила. Это все твои сказки, братец! В них же часто обманывают геноведьм, вот я и решила…

— Почему Расщепитель тебе послушал? Я думал…

— Он повиновался только хозяйке, — кивнула Гретель, — как и многое прочее здесь. Биологические замки — очень сложные и сильные. Но к каждому замку есть ключик.

— Ну и где ты нашла свой?

Гретель потерла в пальцах белую прядь и сунула ее за порозовевшее ухо.

— Не нашла, братец. Слишком сложно оказалось ключик подобрать. Поэтому… я сделала свой.

— Что? — Работающий Расщепитель и накатывающая вместе с жжением в мышцах слабость мешали Гензелю поймать смысл сказанного.

— Командовать домом может только хозяйка, — терпеливо сказала Гретель. — И замаскироваться под нее мне никак не удавалось, чего только не пробовала… У нее иной генокод, сложный и уникальный. Тогда я сама стала хозяйкой.

— Вздор какой-то!

— И вовсе не вздор! Я понемногу поила дом собственной кровью, отдавала ему свой генетический материал. Каждый день, понемножку. И он привыкал ко мне. Он ведь всего лишь организм. Большой, сложный, но не умеющий думать. Со временем он менялся. Принимал меня. Мои гены понемногу становились ключом, ну а ее собственные — теряли силу…

— Стой… — В голове у Гензеля сместилась какая-то деталь,