Фантастика 2026-62 - Ал Коруд

цыгана), колёсники. Все без кого порой не обойтись в дороге никак. Даже банька с гулящими девками была, на что намекнул Зенбулатову хозяин постоялого двора, предложив подобрать для меня девицу самолучшую. За что едва не схлопотал от татарина по мордам.

Мне до всего этого не было дела. Я едва мог усидеть на месте. До родных было так близко, рукой подать, но ворота Покровского монастыря, где спрятал их князь Иван-Пуговка, о чьей судьбе не знал ни Сапега в Литве, ни Шеин в Смоленске, были закрыты на ночь, и увидеться с матерью и женой, а ещё и с дитём своим, которого и не видал-то никогда прежде, я смогу только завтра.

Стоит ли говорить, что ночью не смог сомкнуть глаз и промаялся до первого света. А как только солнце начало подниматься из-за горизонта, тут же велел Зенбулатову собираться. Однако эмоции не полностью поглотили меня, я помнил и о деле. Мне нужно не только увидеться с родными, впервые подержать на руках ребёнка, но и очень хотелось бы узнать, что сталось с третьим из братьев Шуйских, князем Иваном, прозванным Пуговкой. Друзьями мы с ним не были, конечно, но смерти я ему не желал да и такой союзник мне бы пригодился.

Едва колокола пробили заутреню, как мы уже были перед воротами монастыря. Я едва сам не кинулся колотить в них, однако вовремя спохватился. Да и Зенбулатов отправил человека, чтобы переговорил с привратницей. Та отвечала через окошко в крепких воротах, разговор их не затянулся, и прежде чем мой дворянин вернулся к отряду ворота отворились.

— Внутрь сказали пустят только князя, — сообщил дворянин, говоривший с привратницей, — нам велено снаружи ожидать.

— Возвращайтесь в Сельцо, — велел я Зенбулатову. — Жди меня, как вернусь, расскажешь, какие вести люди принесли.

Очень надеюсь, что отправленные на разведку в город мои дворяне узнают где сейчас князь Иван Пуговка, да и вообще побольше разузнают обо всём, что происходит в Москве и ближних окрестностях. Всё же здесь народ побольше может знать, нежели в Смоленске.

Оставив коня на попечении старого деда-конюха, я прошёл следом за встречавшей уже меня монахиней с лицом суровой святой с византийских икон. Проводила она меня в небольшую горницу, где инокини, послушницы и простые трудницы встречались с родными и близкими, если у них было такое желание. Не сказав ни слова, монахиня с суровым лицом вышла, оставив меня одного. Правда, в одиночестве я пробыл недолго. Ещё до того как колокола пробили первый час[1] в горницу вошли моя жена вместе с мамой и пожилой монахиней, которая, скорее всего, была игуменьей.

Я встал и поклонился им, но взгляд мой был прикован к завёрнутому одеяло свёртку, что держала на руках Александра.

— Подойди же, князь, — первой нарушила молчание игуменья, — погляди на дитя своё.

Я увидел на лице жены печаль и не мог понять откуда она. Когда игуменья заговорила со мной, Александра как будто вздрогнула и ребёнок у неё на руках заворочался, почувствовав её страх.

Больного родила что ли, тут же пронеслось в голове. Я уже и сам не рад был, что приехал, оставаться в неведении иногда проще. Но теперь уже отступать некуда, как в бою, надо идти вперёд. Как на гусарские хоругви под Варшавой. И я прошёл разделявшие наш четыре шага и сперва посмотрел на свёрток, а после чуть дрогнувшей рукой принял его у Александры. Супруга моя отвернула край одеяла и на меня тут же уставились два внимательных глаза. Глаза моего ребёнка. И тут я понял, чего стеснялась и чего боялась Александра. Даже в таком малом возрасте, в каком пребывало моё дитя, нельзя было перепутать — это была девочка.

— Девица значит, — произнёс я. — Девка у нас, Александра.

Жена едва не отшатнулась от меня, страх на её лице живо напомнил мне о первой моей встрече с нею после того как я оказался в теле умершего (а может и нет) князя Скопина.

— Коза мелкая, — кажется, с такой любовью я не говорил ни о ком. — Козочка наша, Александра.

— Так ты… — голос у Александры перехватило. — Ты не сердишься, Скопушка? Что девицу тебе родила, а не сына-наследника…

Наверное, она хотела сказала что-то вроде «…как Васятка был», но то ли горло снова перехватило, то ли сил не нашлось на горькие слова. Да оно и к лучшему.

— За что мне сердиться на тебя, Александра, — с той же нежностью, что и дочери, сказал я ей, — ведь дочка, что благая весть для ратного человека. Раз не сын родился, значит, войне конец скоро. Во время войны сыновей чаще Господь посылает, чтобы заместо убитых мужей да братьев были.

— Суеверие се, — строгим, но не суровым голосом, выговорила мне игуменья.

Я кивнул ей вместо ответа, кланяться не рискнул с дитём на руках.

— Да присядьте уже, — теперь в строгом голосе игуменьи слышались едва ли не весёлые нотки, будто пыталась она показать строгость любимым, но малость неразумным чадам своим. — Уроните ещё дитя.

Мы расселись на лавках, и я принялся качать девочку, а она внимательно глядела на меня. А после вдруг умное личико её скуксилось и она заревела.

— Кормилице нести пора, — вздохнула мама. — Александра, давай дитя, я отнесу с позволения матери-игуменьи. А ты тут с Михаилом поговоришь.

Не без жалости я отдал плачущую девочку маме, и та оставила нас. Она несла сверток с моей дочкой осторожно, будто величайшую драгоценность, какой девочка для всех нас была. Пока шла, начала что-то приговаривать, чтобы успокоить плачущую внучку. И тут она ничем не отличалась от других бабушек, пускай и была дочерью князя Татева, стольника и воеводы, сейчас она точно так же как любая бабушка ворковала над любимой внучкой.

— Крестили уже? — поинтересовался я, и тут же понял, какую глупость сморозил. Быстро крестили только хворых деток.

— Здоровьечко её в порядке, — ответила Александра, — нет в том нужды. Тебя ждали. В четвёртый день января месяца народилась она, на Анастасию, так что покуда зовём Настенькой.

— А как вам тут с мамой живётся? — спросил я. — Не пытались вас достать воровские люди? Или от бояр из Москвы не приезжал ли кто?

— Никому, кроме меня неведомо, кто живёт у нас, — вместо Александры ответила мне игуменья. — Для остальных твои, князь, жена