Фантастика 2026-153 - Павел Смолин

Нежно гладила бархатистую кожицу, а затем посмотрела куда-то себе за плечо и поманила кого-то. Из-за тех же кустов вышел мальчик. Худой, одетый как-то странно, не по-местному. Женщина ласково погладила его по чёрным волосам и слегка подтолкнула к цветку. Губы её беззвучно шевельнулись. Испуганно посмотрев на неё, мальчик отёр ладони об одежду и осторожно коснулся лепестка. И тут же отдёрнул руку, словно обжёгшись. Женщина беззвучно рассмеялась и приобняла насупившегося мальчика за плечи. Неожиданно они вздрогнули и насторожённо вскинулись, глядя прямо на А-ару безднами чёрных глаз. Та застыла в ужасе и не смела пошевелиться, пока цветок, женщина и мальчик не начали расплываться и исчезать. Дольше всего в воздухе висели чёрные глаза.

А-ара испуганно шмыгнула. Это очень плохое предзнаменование. Люди с такими глазами могли проклинать одним взором.

«Враньё!» — неожиданно уверенно прозвучало в голове.

Девушка даже обернулась, не стоит ли кто рядом.

Чего это она? Никакое это не враньё. Вон, Ли-риан-си…

«Трусы! — прозвучало пренебрежительное, и А-ара так перепугалась, что горло сдавило. — Думают, Родители их увидеть могут».

Это совершенно точно не могли быть её мысли! А-ара на карачках заторопилась ко входу шатра, но голос продолжал её преследовать.

«Есть другая легенда. Правдивая. Хочешь, расскажу?» — в голосе появилась какая-то безуминка.

А-ара замотала головой, но голос всё равно продолжил:

«Когда были созданы народы, основатели пришли посмотреть на них. Оценить труд своих детей. И тех, кого посмотрели, они отметили чёрными глазами, чтобы потом случайно не вернуться к ним. Нестрашно же? Всего лишь потомки тех, кто когда-то смотрел на основателей. Но они, — голос особенно выделил „они“, — верят, что Родители могут видеть их через эти чёрные глаза. Трусы!»

Хриплый смех покатился в голове, и А-ара, зажав уши, нырнула в тёплую глубину шатра. Внутри хохот оборвался, и девушка ещё некоторое время стояла на коленях, с ужасом ожидая, что невидимый собеседник к ней вернётся. Но тишина нарушалась только шумом со стороны мужниной половины, и девушка дрожащими пальцами отодвинула свою занавеску и забралась под одеяло, накрываясь с головой.

— Ёта.

Ёта вздрогнул, выныривая из полусна, и бросился к постели матери. Та смотрела в полотняный потолок потускневшими глазами, и у мальчика вновь затряслись губы от подкатывающих рыданий. Его красавица-мать потускнела и походила лишь на тень прежней себя. Всё ещё красивая, но как вытертый рисунок с изображением прекраснейшей из женщин: царственное великолепие сохранилось, но теряло цвета.

Мальчик осторожно коснулся белой длани матери. За сутки её нежные руки словно высохли, под натянувшейся кожей явственно виднелась каждая косточка. Потускневшие глаза переместились на него, остановились на уложенной в лубок руке, и уста мамы горько искривились.

— Мама… — у Ёты от отчаяния тряслись губы.

Он смотрел на одеяло, которое закрывало живот матери. Сам он так и не рискнул посмотреть, но слышал, как горестно стонала старшая жена-мать, когда его маму разоблачали перед знахарем.

— Всё нутро ей искорёжил, — ладони, которыми старшая закрыла лицо, била сильная дрожь. — Что ж ты, глупая… — голос её подвёл и оборвался. — Говорила, ещё нарожаешь, а сама…

Ёта судорожно сглотнул. А сама полезла под удар взбешённого отца, когда тот схватил дубину, чтобы отходить Ёту и Нани, которые в очередной раз подрались.

— Слабак! — презрительно выплюнула мать, глядя на его сломанную руку.

Ёта сжался от стыда.

— Твой отец всегда был слабаком, — неожиданно продолжила мама. — Он не способен справиться даже с собой! Не смей быть таким же слабым!

— Мама, — растерянно протянул мальчик.

Занавеска шевельнулась, и к ним заглянул бледный и перепуганный Нани.

— Мама, — крикнул он куда-то себе за спину, — мама Хиша проснулась!

Послышался торопливый топот, и занавеска отдёрнулась. Старшая жена-мать встревоженно всмотрелась в бледное лицо.

— Куда ж полезла? — жалостливо забормотала старшая. — Отлупил бы он их и успокоился. А так…

Обозлённый вмешательством отец сломал прекраснейшую из своих жён — гордый синеглазый цветок. Ёта с содроганием вспомнил, как мама упала на землю от первого удара, а потом вскинула голову и… посмотрела на отца. Гордо, как умела только она, презрительно, а затем…

— Ты слабак, Хо-ва-х!

Дальше Ёта плохо помнил. Он бросился к матери тотчас же, но уплыл в беспамятство после первого удара. Пришёл в себя уже в шатре от тихого плача Нани, который сидел рядом и размазывал слёзы по разбитому лицу. И были то слёзы не боли. Ёта сразу это понял.

— Всё гордость твоя, — старшая, возможно, и хотела говорить с укором, но голос её жалко подрагивал. — Через смелость смерть и найдёшь. Нельзя же так…

— Какой ляд в этой смелости? — мама отвернулась и уже тише, цедя сквозь зубы, произнесла: — Вмешаешься, а всё равно ничего изменить не можешь, потому что слабая! Слабая! Слабая!!! — голос её набирал силу, она уже в остервенении мяла пальцами одеяло.

— Тише-тише, — старшая погладила её по голове, — нельзя тебе…

— Утекает моя жизнь, нет у меня больше запретов.

Ёта, уже не сдерживаясь, сдавленно зарыдал.

— Избавленьем смерть мне станет! Ненавижу эту жизнь, в которой ничего нельзя изменить, даже если ты пытаешься. Сдохнешь, но не изменишь, потому что слабая! Я не хочу, не хочу, — мама закрыла глаза и горько застонала, — не хочу больше никогда рождаться женщиной!

— Что ж ты такое говоришь, глупая? Ты вон какая сильная. Вспомни, как Ёту рожала! Три дня мучилась, а потом ещё столько же на грани ходила. И вернулась! И здесь вернёшься.

— Не хочу я возвращаться, — глухо отозвалась мама. — Тогда хотела. Сейчас нет.

Повисла тишина, нарушаемая лишь всхлипами Ёты и Нани, который прятался за занавеской.

— Он… он жалеет, — совсем-совсем тихо произнесла старшая.

Губы матери презрительно дёрнулись.

— Он слаб и сражаться умеет только со слабаками, — повернув голову, она уставилась на Ёту. Глаза её жадно, горячо вспыхнули, но потом всё же вновь потускнели. — Матерью будешь звать только старшую, более никого не признавай.

Ёта заплакал ещё горше, понимая, что мама прощается.

— А с Нани больше не смей драться.

Не прекращая рыдать, мальчик затряс головой, показывая, что никогда больше.

— И не становись таким, как твой отец. Никогда! — синие глаза матери зажглись злым, гордым огнём. — Иначе я вернусь, чтобы стать твоим проклятьем. Ты же не слабак, Ёта? Ты не станешь таким же бесполезным, как