Фантастика 2025-197 - Семён Нестеров

Тут же раздались крики и завязался спор, я лишь с досадой покачал головой и поднял руку.

— Володя, — тихо спросил я, поворачиваясь к Левицкому. — Какова предельная прицельная дальность у «Энфилда»?

Корнет удивленно посмотрел на меня.

— Ну… на рамке прицела и тысяча ярдов нарезана. Но это так, для красоты. Реально попасть хоть во что-то дальше шестисот шагов почти невозможно.

— А нам и не нужно попадать. Нам нужно «подавить», чтобы они не могли поднять голову.

Я, оглядел озадаченные лица своих командиров, начал излагать идею: подавить батареи противника, выслав на окружающие нас горные вершины лучших стрелков с самыми дальнобойными ружьями. Но мы сразу пришли к выводу, что план, каким бы складным он ни выглядел на бумаге, требовал проверки. Тут же отобрали сорок отличных стрелков и приказали им взобраться на горные кручи, нависавшие над Силинцзы. Когда туман в долине окончательно рассеялся и батареи открылись как на ладони, я отдал команду.

— По батарее, залпами, огонь!

Прогремело несколько недружных залпов. В бинокль я с досадой смотрел на результат. Судя по всему, его не было: пули проносились высоко над головами артиллеристов, делая огромный перелет. Артиллеристы, сначала бросившиеся было на землю, вскоре осмелели, поняв, что огонь не причиняет им вреда, и с насмешками махали нам руками.

— Проклятье, — процедил я. — Стреляем сильно сверху вниз. Траектория меняется, пуля летит дальше. Прицел врет.

На батареях заметили наше бессилие. Несколько орудий медленно развернулись в нашу сторону. Снаряды с воем врезались в скалы, поднимая фонтаны каменной крошки. Причинить большого ущерба нашим рассредоточенным бойцам они не могли, но это была демонстрация силы. Не желая нести бесполезных потерь, я отдал приказ отойти.

Мы вернулись в город злые и разочарованные. Мой красивый план рассыпался. Без точной пристрелки он превратился в бессмысленную трату драгоценных патронов. А атаковать под огнем батарей — безнадежное дело.

Как поступить? Попытаться снова устроить диверсию?

Китайцы учли ошибки. Они вытоптали высокую траву на версту вокруг лагеря, ночью окружая его двойным кольцом костров. Теперь подобраться к ним скрытно невозможно. Завидев нас в тылу, они развернут орудия и начнут поливать нас свинцом…

И тут, глядя на пеструю одежду китайцев на улицах, в голове у меня родилась идея.

— Софрон! — крикнул я нашему завхозу. — Мне нужна мишень. Огромная. Десять на десять сажень.

— Из чего ее делать-то, Курила? — развел тот руками. — Холстины нету.

— Из чего угодно! — отрезал я. — Хоть из камки и шелка. Тащи все, что найдешь!

Через час на главной площади закипела работа. По моему приказу из подвалов ямэня, где хранились трофеи, захваченные еще у Тулишэня, выволокли рулоны дорогих тканей — яркого, цветастого шелка, тяжелой, расшитой золотом парчи. Женщины, смеясь и переговариваясь, на скорую руку сшивали из этого великолепия гигантское, слепящее глаза лоскутное одеяло.

Эту дикую, аляповатую мишень мы повесили на веревках на одной из окружающих город скал, находившейся на противоположной стороне от позиций моих «горных стрелков». Приказал измерить расстояние — как раз около версты, столько же, как и до вражеских батарей.

Наши стрелки снова заняли свои позиции на горе. Но теперь их целью было не вражеские орудия, а это яркое, прекрасно видимое пятно с другой стороны горы.

Я остался в городе, на наблюдательном пункте на крыше одного из немногих оставшихся целым зданий. У нас, разумеется, не было рации, но была выработана система сигналов: красный флажок — «выше», белый — «ниже», синий — «попал».

Началась кропотливая, почти научная работа. Левицкий сновал туда-сюда, организуя огонь. Мы заставляли стрелков делать выстрелы с разными поправками, меняя установку прицела, пока, наконец, наблюдатель, сидевший за валуном рядом с мишенью, не просигналил, что цель поражена. Увидев синий флажок, Левицкий радостно заорал:

— Есть! Попали!

— Повторить! Та же поправка! — приказал я.

Еще залп, еще… Пули начали ложиться в цель. Наконец-то мы нашли то, что искали: нужную установку прицела, обеспечивающую нужный угол стрельбы.

— Целиться в батарею! Сообщить всем!

На горе, получив команду, все сорок стрелков приготовились.

— Залпом! Огонь!

Залп ударил, как один выстрел. Левицкий, с полуразрушенной башни следивший за вражеской батареей, не опуская трубу, с восторгом доложил:

— Есть! Накрыли их! Аж пыль взметнулась по всей батарее!

— Отлично. Завтра мы их «причешем». А теперь — прекратить огонь, чтобы не вспугнуть раньше времени!

Итак, задача подавить вражеские батареи, в принципе, была решена. Теперь наш огонь будет не просто беспокоящим. Мои «горные егеря» были готовы к бою.

* * *

Решающее сражение было назначено на утро следующего дня. Весь город готовился к предстоящей битве. Скрипели тачки, стучали молотки, бойцы чистили оружие. А я, стоя на стене и глядя на далекий вражеский лагерь, думал о… смерти.

Не о страхе перед ней — этот порог я перешагнул давно, еще в прошлой жизни. Просто впервые в жизни я задумался о последствиях ее потери. Раньше мне нечего было терять. Теперь в далеком Иркутске меня ждала семья — Ольга, и не разу еще не виданный мною ребенок. А на прииске Амбани-Бира под присмотром воспитательницы жил мой сын, Ваня. Завтрашний бой будет жестоким. Шансы выжить, если ты в самой гуще, всегда невелики. Конечно, мои дети обеспечены до конца жизни. Но я не успел дать им главного — себя в качестве отца.

Что, если меня убьют? Разорвет осколком снаряда, затопчут в суматохе атаки, обезобразят до неузнаваемости… Кто опознает мое тело? Моей семье после меня не останется ни фотографии, ни картины, ни даже могилы.

В воспоминаниях вдруг всплыл образ из далекого, почти стершегося детства. Мой дядя пропал без вести в Афганистане — давно, еще в 81-м. Тетя даже не знала где его могила, так и таскала в предполагаемый день его смерти цветы к городскому памятнику воинам-интернационалистам. Я не хотел такой судьбы для Ольги. Надо было хотя бы обеспечить себе посмертный «медальон»

В задумчивости я спустился со стены. Найдя Лян Фу, попросил его прислать мне татуировщика. Китаец удивленно поднял бровь, но спорить не стал.

Через некоторое время в мою комнату в подвале ямэня пришел маленький, сухой старик с безмятежным лицом и руками, исколотыми тысячами точек. Он молча разложил на столике свои инструменты: пучки тончайших игл, тушечницу, баночки с пигментами.

Так. А что мне вытатуировать на теле? «Владислав Тарановский?» Но…