Фантастика 2026-62 - Ал Коруд

он не будет таким кровопролитным как Клушинский или Коломенский, всех их, скорее всего, придётся раздать безлошадным копейщикам. Их ведь ни в самопальщики ни тем более в пешую рать не переведёшь, урон чести какой. Вот почему для польского гусара боевой конь был намного важнее и доспеха, и оружия. Броню, саблю и даже концеж с пикой заменить можно, покупать их дороговато, но можно и у товарищей по полку денег занять. Коня же как правило заменить просто невозможно ни за какие деньги. Просто потому что нет таких коней.

— Персидским купцам уже весть подали, — сообщил Минин, — да только приведут ли они своих коней, купятся ли на наши посулы. Ведают, как быстро у нас здесь всё меняется, многие могут не рискнуть. Кони добрые да аргамаки слишком уж дороги, чтоб рисковать ими.

Конечно, такой риск может обернуться и разорением, это понимал и я, и князь Скопин, ничуть не хуже опытного купца Кузьмы Минина. Но и прибыль, если удача улыбнётся, будет такой, что и не снилась, с одной сделки не просто озолотиться можно, а, быть может, богаче турецкого султана или самого персидского шаха стать. Так что остаётся полагаться на рисковых купцов с востока, да только если и придут они, то когда, бог весть.

— Придётся тех копейщиков твоих беречь, — вздохнул Пожарский, — раз коней для них с гулькин нос.

Он ясно намекал на то, что толку от них не будет. Игрушка для насмотревшегося на гусар в Литве молодого воеводы — не более того. А ведь людей не хватает, особенно опытных в конном бою.

— Кони у свеев у самих не очень хороши, — заметил Репнин, чтобы как-то сгладить резкие слова Пожарского, — они их в прусских землях берут да у себя, потому и полагаются в первую голову на пешие рати с пищалями да долгими списами.

— Они на Москве много добрых коней взяли, — заявил Мосальский, — тех, что после Коломенского ляхи побросали на поле. Тогда богатый был улов по конской части. Их всех в царёвы конюшни загнали и там держали, теперь, поди, на них свейские воеводы только и разъезжают.

И тут я вспомнил, как одаривал особо отличившихся дворян и детей боярских после Клушина и Смоленска конями добрыми и аргамаками. Двух вон даже Гране Бутурлину отдал, отправляя его в Калугу, уводить людей из-под носа у второго вора. Многие достались тогда калужским ратникам и немало рязанским людям ушло, а ведь оттуда Ляпунов слал дворян и детей боярских. Отнимать у них коней, тем более полученных после боёв с ляхами никто бы не стал, но к рязанских ратникам теперь нужно присмотреться повнимательней. Хотя и создавать перевес в выборных полках, отдавая предпочтение какому-то одному городу, я бы никогда не стал. Исключением мог быть разве что Смоленск за долгие полтора года воистину героической обороны от армии Сигизмунда, однако как раз оттуда если и приезжали дворяне да дети боярские, то на совсем уж дурных конях, что годились разве что для самопальщиков. Иные же смоляне шли в пешую рать, не чинясь, знали, что такое затяжная и жестокая война побольше других. Они и перед простыми стрельцами и посадскими людьми из солдатских полков не заносились, ведь рядом с такими же в Смоленске на стенах плечом к плечу стояли, отражая штурмы.

[1] Конский ремонт (от фр. remonte — «замена, вторичное снаряжение лошадей»: м., фрнц. re — пере, и monte — посадка, то есть — верховая езда) здесь замена выбывшего из строя конского состава.

За пару дней до начала Великого поста в Нижний Новгород вернулся келарь Авраамий с отрядом знакомых мне гишпанцев из Данилова монастыря. Было их пять десятков, но не пятьдесят человек, а немного меньше. При них четыре десятника, которых звали кабо, а пятым, отборным, командовал сам капитан Тино Колладо. Сопровождал их невеликий, но сильный и хорошо вооружённый отряд архиерейских детей боярских.

— Больше, прости уж, княже, — заявил Палицын, — Данилов монастырь дать не смог. И так отправили, почитай, всех, кто у них были. Ежели осада приключится, на стенах иноки стоять будут.

Гишпанский капитан узнал меня и широко улыбнулся, словно старом знакомцу. Был он вообще человек с располагающей к себе внешностью, вот только не хотел бы я иметь его своим врагом. При нём находился немолодой уже, но сохранивший силу воин, носивший поверх утеплённого кургузого кафтана, кирасу, а на плече его лежал длинный, явно двуручный меч.

— Это командир драбантов, — представил его Колладо, — Михаэль Дюран.

Тот вежливо поклонился, но в разговор вступать не стал, предоставив говорить своему командиру.

— И зачем же надо было звать нас в такую даль, ваша светлость? — спросил у меня Колладо, которого явно мучил этот вопрос с тех пор, как к игумену Данилова монастыря приехал Палицын и передал мою просьбу.

— Ополчение будет сражаться со шведами, — ответил я, — а их пехота очень хороша в поле, в отличие от русской. У нас уже готовят людей для сражения пиками, но мало толковых командиров, которые могли бы обучить их. Вот для чего вы мне понадобились.

— Значит, и платить даже простым солдатам будет порцию кабо, — тут же принялся торговаться Тино Колладо, при этом с самой обаятельной улыбкой. — А кабо станут платить как альферезу.

— А себе ты, капитан, — усмехнулся в ответ я, — не меньше чем полковничью порцию намерил.

Вопросительных интонаций в моей фразе не было, и Тино Колладо не стал ничего отвечать. Нужды не было.

— Смотри, капитан, — грозно глянул я на него, — платить вам будут хорошо, но спрос — велик. Не просто обучите нам пехоту нового строя, но пойдёте с ними в бой офицерами.

— За то особая плата причитается, — не моргнув глазом, заявил Колладо.

Опытного наёмника ничуть не смущала возможная гибель в бою — это часть его работы, с которой он давно уже смирился.

— Будет и особая плата, — кивнул я.

Как ни странно, но гишпанские солдаты и десятники пришлись ко двору. Пускай и были они католиками, но солдаты приняли их. Хотя бы и потому, что ругались они совсем не обидно для русского уха, на немецком и испанском, вроде и понятно, что обругали тебя ругательски, но коли ни слова не понял, так всё как с гуся вода. Зуботычины работали лучше, но кулаки крепкие и у своих