Фантастика 2025-185 - Дмитрий Львович Казаков

их, закопайте тела в хлеву, в лесу или в каком-нибудь непроходимом месте… » Строго-настрого наказывал — беречься, чтобы место, где тела зарыты, не было приметно через недавно вскопанную землицу. Для того советовал набросать на него кучу камней, брёвен, золы или другого чего. Всю добычу военную, как мундиры, шапки и протчее, всё сжигать иль зарывать в таких же местах, как и тела французов. Эта осторожность оттого надобна, что другие басурманы, верно, будут рыться в свежей земле, полагая отрыть в ней или деньги, или ваше имущество… но, отрывши вместо добычи тела своих сотоварищей и вещи, им принадлежавшие, вас всех побьют и деревню пожгут. Вот так-то. А старосте наказал иметь над всем сказанным надзор… И чтобы на дворе у него всегда были наготове три иль четыре парня, которые, завидя многое число французов, садились бы на лошадей и скакали врознь искать партизан — и тогда они придут, дескать, к нам на помощь… А в конце обратил сей гусар свой взор к небесам, помолчал и молвил, что Бог велит православным христианам жить мирно между собою и не выдавать врагам друг друга, особенно чадам антихриста, которые не щадят и храмы Божии. Ещё велел передавать сказанное всем соседям нашим…

Я устало махнул рукой — вопросов у меня больше не имелось. Ни о какой инсценировке не могла идти речь — это была самая что ни на есть реальная реальность.

Чувство необратимости ситуации навалилось как смертельная усталость. Будто я без снаряжения и кислорода почти вскарабкался на Эверест, а в метре от края вершины сорвался и покатился вниз.

— Всё правильно, Митрич. Истинная правда. Зовут его Давыдов Денис Васильич. Это самый геройский гусарский полковник из всех, что я знаю. А ещё — мой начальник. Так что я тоже из гусар, токмо служу в… таком особом отряде, потому и форма такова.

… Вечер пришёл незаметно. Как осознание: ПОРА!

Итак, нужен чужой разговорчивый «язык».

Он был нужен мне просто позарез. И я его добыл! Как? Ну, это-то как раз и неинтересно. Всё прошло по-будничному, словно на тренировках. Тем более, что мы были в неравных условиях. Враги меня не видели, а я их — очень даже отчётливо. Насколько позволял мой бинокль «Зевс», переведённый в режим ночного наблюдения. Минут двадцать я выбирал будущую жертву, водил вооружённым взором по передвигающимся багровым силуэтам, и наконец остановился на одиноком воине, поспешно седлавшем коня.

«Куда, куда на ночь глядя?» — вопросил встрепенувшийся во мне Антил.

«Сейчас спросим», — степенно ответил я ему.

А дальше — немного ползком, немного бесшумным шагом. Бросок и… удар! И «отъезжающий в неведомую даль» отъехал внутрь себя. Тело мешком повалилось на землю, правда бесшумно — в последний момент я заученным движением руки подхватил его.

Лошадь всхрапнула, шарахнулась в сторону, поскакала прочь — на пустырь.

Выждав пару минут, я обшарил тело. Вынул из-за его пояса два пистоля, отбросил подальше — пока не нуждался в таком допотопном оружии. Больше всего меня радовала объёмная и увесистая сумка с документами, которую он так и не успел приторочить к седлу.

«Фельдъегерь? Порученец? Курьер? Ладно, в сарае разберёмся».

Пришлось изрядно попотеть, чтобы дотащить этого вражину к месту моего «квартирования». Само собой, соблюдая все меры предосторожности и выжидая, пока ночные патрули удалятся на безопасное расстояние.

В полумраке сарая униформа пленного кавалериста утратила все свои цвета и казалась серо-чёрной. О чём, впрочем, я ни капли не сожалел, так как совершенно не разбирался в знаках различия наполеоновской армии. А вот головной убор, даже при тусклом освещении, бросался в глаза своей причудливостью; жёлтая металлическая каска, окруженная тюрбаном с меховой шкурой, с выдавленным латунным гребнем, который поддерживал чёрную конскую гриву и кисточку. К нижней части каски крепились кожаные козырёк и подбородочные ремни. Вся эта красота сейчас была изрядно смята — соразмерно силе моего удара по ней. И удерживалась на безвольно болтающейся голове лишь благодаря ремням.

Сгрузив бесчувственную тушу на ворох соломы в дальнем углу, я занялся бумагами, сопровождавшими это тело. К моему большому огорчению, они оказались обычными письмами на Родину. Должно быть, мой пленник был армейским почтальоном или, как там они звались у Наполеона… Ну, что ж. Не бывает бесполезной информации.

«Когда я на по-очте служил ямщиком… », — затянул мой внутренний двойник.

Я хмыкнул и принялся рассматривать эти диковинные письма. Витиеватые вензеля подписей, оставленные в конце посланий. Размашистые строки. Или наоборот — нервные, неровные, с пляшущими словами. И за каждым из этих слов стояла ВОИНА! Именно эта жутковатая правда жизни — свежий срез Истории Родины, на котором ещё выступал сок — завораживала, и я постепенно с головой ушёл в чтение. Канул в Прошлое, ставшее Настоящим, лишь изредка краем глаза приглядывая за неподвижным «языком». Но тот вёл себя деликатно — истинный француз! — и чтению не мешал. Он по-прежнему НЕ ШЕВЕЛИЛСЯ. Вот и воспользовался я невольным досугом для… э-э, перлюстрации корреспонденции. Во загнул! Но суть отразил стопроцентно.

«Мон шер ами Дениз!

Вот уже пять дней, как Наполеон с главной квартирой пошёл вслед за армией по Московской дороге; итак, тщетно мы ожидали, что войска наши останутся в Польше и, сосредоточие силы свои, встанут твердою ногою. Жребий брошен; русские, ретируясь во внутренние свои земли, находят везде сильные подкрепления, и нет сомненья, что они вступят в битву лишь тогда, когда выгодность места и времени даст им уверенность в успехе.

Несколько дней раздача провианта становится весьма беспорядочной: сухари все вышли, вина и водки нет ни капли, люди питаются одной говядиной от скота, отнятого у жителей из окрестных деревень. Но и мяса надолго не хватает, так как жители при нашем приближении разбегаются и уносят с собою всё, что только могут взять и скрываются в густых, почти неприступных лесах.

Солдаты наши оставляют свои знамёна и расходятся искать пищу; русские мужики, встречая их поодиночке или несколько человек, убивают их дубьём, копьями и ружьями.

Собранный в Смоленске в небольшом количестве провиант отправлен на возах за армией, а здесь не остаётся ни одного фунта муки; уже несколько дней почти нечего есть бедным раненым, которых здесь, в госпиталях, от 6 до 7 тысяч. Сердце обливается кровью, когда видишь этих храбрых воинов, валяющихся на соломе и не имеющих под головою ничего, кроме трупов своих товарищей. Кто из них в состоянии говорить, тот молит только о куске хлеба или о тряпке, или корпии, чтобы перевязать раны; но ничего этого нет.