Фантастика 2026-172 - Юрий Лермонтович Шиляев

Чего еще я не знаю о революционерах? Люди, которые закладывали фундамент Советского Союза, теперь открывались мне совсем с другой, неизвестной до этого, стороны. Спрашивать об этом Бокия не стал. «Меньше знаешь — дольше живешь», — это правило сейчас стало как никогда актуальным.

Но от одного вопроса, все-таки, не удержался:

— Куда мы сейчас?

— К человеку, который укроет тебя на то время, пока готовим поездку на Алтай, — Бокий улыбнулся, впервые за сегодняшний день.

Пролетка остановилась перед простым, добротным домом. Самым обычным, но видно — хозяин не нуждается в деньгах, хотя и не выставляет своего богатства напоказ.

Камо уже стоял у центрального входа, поджидая нас.

— Здесь живет… — начал, было, я, но Бокий перебил:

— Живет. И будет жить, пока мы это позволяем.

Он толкнул дверь и первым вошел в дом — уверенно, без опаски и, даже, как-то по хозяйски.

Глава 11

Дом встретил нас прохладой и запахом сушеных трав, пчелиного воска и ладана. Мы скинули обувь в прихожей. Бокий, не глядя, пододвинул мне пару домашних туфель без задников.

— Не стесняйся, здесь своя обувка для гостей, — сказал Бокий. — Он тут дышать через раз разрешает, все боится, вдруг с кого пылинка упадет.

Мы прошли в горницу. Первое, что притягивало взгляд — печь. Большая, выложенная плиткой с синим, под гжель, рисунком.

Полы из широких, некрашеных досок, но чистые, выскобленные до бела. На полу — самотканые дерюжки, такие я застал еще в детстве, в своей прошлой жизни. Помню, мать с бабкой резали старые тряпки на тесемки, связывали узлами, а я — еще пацан — сматывал их в клубки. Потом бабка ткала такие же вот половички на самодельном ткацком станке.

Я осмотрелся.

В углу на стене — медный рукомойник, под ним на тумбе сильно поцарапанный, погнутый с одного бока, медный таз. Рядом, на гвозде, висит белоснежное льняное полотенце.

Обстановка простая, добротная, но демонстративно деревенская. Вот так, стоя внутри, и не скажешь, что дом находится в столице Российской Империи — Санкт-Петербурге.

Вдоль стен лавки — дубовые, широкие. Застелены одеялами, сверху подушки, явно набитые сеном. В красном углу божница: икона Богоматери в окладе из серебра, старого, потемневшего, лампадка из зеленого стекла, ниже на столе веточка вербы — сухая уже.

У окна стол — тоже нарочито простой, на козлах, накрытый льняной скатертью, без узоров и вышивки, из украшений — только мережка по кайме. На столе — самовар, начищенный так, что видно отражение комнаты. Рядом с самоваром чашки, разные. Две из одного набора, с синей каймой, одна красная в крупный горох, и еще одна глиняная — видно, бой был, заменяли чем придется. Ложки рядом серебряные, но тоже разные.

В углу подальше — большая кадка с фикусом. Фикус невысокий, с полметра, но ухоженный. Листья крупные, блестящие, за цветком явно ухаживала женщина.

Я смутно догадывался, к кому мы пришли. Что-то читал в своей прошлой жизни о том, кто жил за Нарвской заставой. Спрашивать не стал, тем более, после заявления Бокия о том, кто, кому и как «жить разрешает». Подожду, пока хозяин сам появится.

Бокий подошел к скамье, сел, закинул ногу на ногу и по-хозяйски сунул под спину подушку. Камо прошел к окну, отодвинул занавеску, посмотрел на улицу. Потом повернулся к нам, произнес, будто отчитываясь:

— Никого. Чисто, — он снова повернулся к окну и, не оглядываясь, проворчал:

— Опять себя ждать заставляет.

— Пусть поважничает, он это любит, — Глеб усмехнулся. — Мы люди гордые, но не чванливые.

Сразу после этих слов занавеска на дверях, ведущих в другую комнату, чуть сдвинулась в сторону. Со своего места я увидел чей-то глаз и ухо, за которое были заправлены пряди длинных, темных волос.

— Да входи уже, конспиратор, — хохотнул Бокий.

В комнату, прихрамывая, вошел человек в рясе священнослужителя, подпоясанной обычной веревкой. Лицо его казалось бы благостным, если бы не острый, цепкий взгляд.

Он заправил за ухо выбившуюся прядь вьющихся волос, погладил короткую бородку и хорошо поставленным голосом, на распев, произнес:

— Простите, друзья, задержался. Дела духовные — несть им числа, — и перекрестился — нарочито медленно.

Камо хмыкнул, не оборачиваясь, словно за окном был виден не кусок улицы, а что-то невероятно интересное. Бокий же, напротив, подался вперед, сцепив пальцы в замок на колене.

— Дела, говоришь, духовные? — Глеб усмехнулся. — А я слышал, батюшка, что тебя вчера в трактире видели. Причем, отмечу, с компанией не самого воцерковленного вида.

Гапон на секунду замер. Его взгляд сначала царапнул Бокия, потом меня, потом снова вернулся к Бокию. На лице появилось обеспокоенное выражение. Но когда он начал говорить, его голос даже не дрогнул. Он вообще говорил очень просто, доходчиво.

— Пастырь должен быть среди паствы. Даже там, где паства пьет горькую. А вы, господа, — тут он сделал широкий жест рукой, как бы показывая на нас всех сразу, — разве затем ко мне приехали? Поговорить о том, как народ от горькой отвадить?

Бокий достал сигаретку, прикурил, выдохнул дым, пустив несколько колец. Камо, наконец, отлип от окна и жестко произнес:

— Слушай, поп, народ пил горькую и будет пить, пока кровью не захлебывается. Твоя задача сделать так, чтобы эту кровь за святую приняли.

— Не кощунствуй, Симон, — тихо ответил ему Гапон, и в его голосе прорезалось что-то настоящее, не наигранное. — Я в Бога верую.

— И я верую, — возразил Камо, снова поворачиваясь к окну. — В дело верую. А Бог подождет. У него — вечность.

Гапон прошел к столу, выдвинул из-под него табуретку, присел и потер колено — то ли болело, то ли просто привычный жест.

— Зачем приехали? — спросил он, резко, даже с какой-то затаенной неприязнью, как мне показалось. — Надеюсь, не отмывать руки после убийства Плеве и его адъютантов?

Бокий молча курил, пока пауза не стала плотной, вязкой.

— Вот ты скажи мне, Григорий Аполлонович, как человек, близкий к борцам за правду, и к тем… кто за нами охотится, — он сделал ударение на второй части предложения. — Как ты думаешь: можно ли взять власть, не замарав руки кровью?

Гапон усмехнулся, выражение его лица перестало быть благостным, стало циничным, страшным.

— Глеб Иванович, я, конечно, поп, но не настолько же? Власть — она от