"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

В полдень над двором ударил колокол, и академия села есть.

Лучшего часа, чтобы пройти незамеченным, в сутках не водилось: вся академия смотрела в миски. Очередь у Корпуса распустили, машина молчала, и даже гул — вечный обеденный гул — шёл вполголоса, потому что рты были заняты.

Ректор шёл через свой двор как хозяин: не скоро и не медленно. Шаги от крыльца до колодца он не считал — эти шаги давно жили у него в ногах. Айра шла на полшага позади с вязанкой и работу имела одну: быть рядом и молчать. Со стороны — подручная тащит дрова, куда велено. А что человек впереди ведёт её, не видя ни двора, ни неба, — это со стороны не стоило ничего. Глаза, к слову, вообще переоценивают: пол-обеда глядело на ректора в упор, и хоть бы один что-нибудь заметил.

Запомни и этот день, Айра. Идёшь через двор при ректоре Архонтии, и глаза на вас двоих — твои. Растёшь. Раньше тебе доверяли, самое большее, котёл — и то под надзором черпака.

У кухонного крыльца, подальше от гула столовой, обедал с миской на колене лектор Эйн: стол его наверху который день держали счётные, а есть под шум он так и не выучился. При виде ректора он привстал.

— Господин ректор.

— Лектор Эйн, — узнал ректор по голосу, не сбившись с шага. — Как ваши книги?

— Листаются. — Эйн подумал и уточнил: — Всей стаей.

— Рад слышать, — отозвался ректор.

Айра поправила вязанку. Ей от этих книг радостно не было.

У колодца тем временем шла своя кампания: тройка нтаров засела за корытом с намерениями, понятными каждому, кто хоть раз оставил миску без присмотра. При виде ректора нтары окаменели. Ректор прошёл мимо, не удостоив их и поворотом головы. Нтары проводили его взглядами, полными нового, глубокого уважения: проглядеть засаду может всякий, а вот пройти сквозь неё, как сквозь пустое место, — это выучка.

У боковой двери нёс службу Отт — единственный человек на весь двор без миски: вся академия обедала, а лицо у порядка должно быть всегда, и сегодня оно было голодное. Ректору он вытянулся. Айру проверил взглядом по списку и, видимо, нашёл: при дровах, всё сходится.

В мастерской их ждали — все и молча. Кузня рядом стояла пустая: подручных Серак ещё с утра услал в город за песком, наказав без песка не возвращаться. Песок в городе водился, но, по слухам, не сразу.

Серак был при коробе, Тай при Сераке, Верен занял место у двери — снаружи, лицом ко двору, скучнее некуда. Скучное лицо у Верена было до безобразия заинтересованным.

Кот сидел на крышке. Когда Серак взялся за клинья, Кот поднялся, потянулся всем хребтом и перетёк на приступок у топки — сам, никем не прошенный, первый раз за сутки. Айра проводила его взглядом с уважением: раз начальство сошло само, значит, работам быть.

Дальше стало не до смеха.

Крышку сняли. Ректор нашёл короб рукой, прошёл пальцами по кромке и встал с длинной стороны.

— Порядок такой. Я снимаю старую вязку — узел за узлом: рвать больше нельзя, мне и вчерашнего хватило. Потом мастер разворачивает холстину, и я кладу новую. По камню, в обхват. Поворачивать вещь будете вы, адептка Ру, — по моему слову и только по нему. А вы, адептка, смотрите за всем и говорите мне, что видите. Даже если видите ерунду. Особенно если ерунду.

— А я? — спросил Верен от двери, не оборачиваясь.

— А вы смотрите на двор и мучаетесь молча.

— Уже, — согласился Верен.

Он начал.

Со стороны смотреть было не на что: стоит человек над свёртком, и пальцы его работают в воздухе, в вершке от холстины, — тянут, держат, отпускают. Самой вязки не видела даже Айра: зов она не тянула и тянуть не собиралась, счёт за него нынче кусался. Но по рукам было понятно, где что: где узел поддавался — пальцы отпускало, где упирался — они замирали и заходили с другого боку.

Сделалось так тихо, что стал слышен двор: дальний обеденный гул, стук мисок, чей-то смех. А внизу, под всем этим камнем, двое сейчас переставали ходить кругами. Услышать это отсюда было нельзя. Это и оказалось хуже всего. Вот уж не думала, что будет не хватать стука. А поди ж ты.

— Снял, — сказал ректор. Вдохов через двести — считать она принялась сама, без спросу: когда руки без дела, счёт хоть чем-то их держит. — Мастер, разворачивайте холстину.

Серак потянул тесьму. Старая, сухая, она не развязалась — раскрошилась у него в пальцах. Холстину он развернул по одной стороне — как отворачивают одеяло с чужой постели: краешком, поглядеть, кто там, и не разбудить.

Айра увидела — и на вдох забыла, что у неё тут работа.

В холстине лежали две печати.

Тёмный камень, каждая с её ладонь. Нижняя лежала в холстине, как всякая вещь. Верхняя висела над ней — на щель, в которую прошла бы монета, — и не опиралась ни на что. Айра поискала глазами подпорку: штырь, нитку, хоть волос — и не нашла. Верхняя просто висела — как приколоченная к пустому месту.

Нижняя и верхняя. Как ложа на той плите.

Даже Тай промолчала. Редкость, которую стоило бы занести в лист Верена.

— Что видите? — спросил ректор.

Голос нашёлся не сразу, но нашёлся — рабочий, скучный, как положено.

— Камни. Два. Тёмные, гладкие, каждый с ладонь. Нижний лежит, верхний висит над ним — на щель. Ни подпорки, ни крепежа. Висит сам.

— Хорошо, — кивнул ректор, будто ему доложили про дрова. — Адептка Ру, по моему слову повернёте вещь на четверть оборота от себя. А вы следите за щелью: пойдёт шире или уже — говорите сразу. Начинаем.

Тай взялась и повернула. Вещь пошла тяжело, всем своим неправильным весом — но пошла, и щель не дрогнула: камни повернулись вместе, как повернулось бы одно целое.

— Определилась бы уже, — сообщила Тай вещи вполголоса, без обиды. — Вчера ты мне руки насквозь пропускала, сегодня весу в тебе как в наковальне. Завтра-то что будет?

Вещь не ответила. Тай это, судя по лицу, устроило: с наковальнями она дело имела, а вот с отвечающими вещами предпочитала не связываться.

Дальше время