"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Гросов

СМ-1. Детали вытачивались вручную, на таких примитивных токарных и сверлильных станках, которые мы сами же и соорудили из чего попало, подгонялись напильниками до седьмого пота. Это была ювелирная работа, требующая адской точности и ангельского терпения. Затворы, ударно-спусковые механизмы, магазины — все это рождалось в муках, из кусков металла, потом и кровью наших мастеров.

Стволы для этих первых «Смирновок» мы пока брали с Охтинского завода — те самые, из лучшего доступного железа, которые, как я уже прекрасно понимал, долго не протянут под натиском бездымного пороха. Но для отработки механики, для первых пристрелок они годились. Я понимал, что это так, временная мера, чтобы дырку заткнуть. Настоящая «Смирновка» должна была иметь ствол из нашей, игнатовской стали, выкованной по новой технологии. Каждый удачный слиток стали, полученный в нашей кузнице, был на вес золота, без преувеличения. Его тут же пускали на изготовление опытного ствола, который затем подвергался самым беспощадным испытаниям. Большинство из них этих испытаний не выдерживали, разлетаясь вдребезги. Но иногда случалось чудо! Ствол держал выстрел, другой, десятый… И это была такая маленькая победа, которая окрыляла и заставляла двигаться дальше, несмотря на все трудности и разочарования.

Мы собрали около десятка СМ-1 с охтинскими стволами. Это были еще очень сырые, «доведенные напильником до ума» образцы, но они работали! Продольно-скользящий затвор, магазин на пять патронов (пока еще с ручной подачей, без пружины, над которой я отдельно бился), примитивные прицельные приспособления, сделанные на глазок. Но когда я брал в руки это оружие, чувствовал его приятную тяжесть, слышал уверенный лязг затвора, я понимал, что это — будущее.

Федька, глядя на эти первые винтовки, сиял, как начищенный пятак.

— Гляди, Петр Алексеич, — басил он, любовно поглаживая свежесмазанный ствол, — а ведь могём, когда приспичит! Не хуже немца аль шведа сработано, не стыдно людям показать!

— Могём-то могём, Федор, — отвечал я, усмехаясь, — только вот железо наше пока, сам видишь, слабовато. Душа у ружья должна быть стальная, крепкая, чтоб не подвела в лихую минуту. А мы пока только к ней на цыпочках подбираемся. Но ничего, доберемся. Обязательно доберемся.

В Игнатовском жизнь шла своим чередом. Орлов, мой верный цербер-комендант, караулы удвоил, а то и утроил. Солдаты его «заводской гвардии» несли службу в три смены, не смыкая глаз, патрулировали не только сам периметр усадьбы, который мы обнесли новым, высоченным частоколом, но и окрестные леса прочесывали, чтоб ни одна мышь не проскочила. Въезд и выезд из Игнатовского — только с моего личного «одобрям-с», и каждого, кто шастал туда-сюда, шмонали по полной программе. Орлов своих бойцов гонял в хвост и в гриву, не давая спуску: то учебные тревоги, то стрельбы (пока еще из старых фузеек, мои «Смирновки» были наперечет и предназначались для особых случаев), то мордобой, то бишь рукопашные схватки.

Мой собственный быт был спартанский. Занимал я несколько комнат в барском доме, но большую часть времени торчал либо в мастерских, где пахло раскаленным металлом и потом, либо в своей «химической шарашке», где витал едкий дух кислот, либо горбился над чертежным столом, ломая голову над очередными расчетами. Ел что под руку попадется и когда время выпадало, спал урывками, как придется, часто прямо в одежде, на походной койке, которую велел притащить в кабинет.

Ах да, в усадьбе появилась девушка. Любава. Тихая и незаметная девка-служанка, которую мне подсунул Брюс «для ведения хозяйства». Она как-то умудрялась поддерживать в моих берлогах подобие порядка и обеспечивать меня горячей едой. Она шмыгала почти бесшумно, никогда не лезла с дурацкими вопросами или пустой болтовней. Иногда я ловил на себе ее быстрый взгляд, но тут же отворачивался, уходя с головой в свои думы. Не до сантиментов мне было. Голова была забита проблемами пороха, стали, организацией производства.

На редкие выезды в Петербург, на эти дурацкие ассамблеи или на доклад Государю, я смотрел как на каторгу. Столичная суета, пустая трепотня придворных шнырей, эти бесконечные интриги и подковерная грызня — все это дико отвлекало от главного дела. Я, конечно понимал, что и это — часть игры, что без поддержки Государя и Брюса все мои начинания пойдут прахом. Поэтому приходилось терпеть, натягивать на физиономию подобие улыбки, отвечать на идиотские вопросы, иногда даже выплясывать какой-нибудь новомодный менуэт, чувствуя себя при этом полным кретином в парике. На этих сборищах я часто ловил на себе заинтересованные, а порой и откровенно раздевающие взгляды придворных дамочек. Моя репутация «царского любимчика», «инженерного гения», да еще и с налетом таинственности и опасности, видимо, щекотала их пресыщенные нервы. Какие-то знатные матроны, у которых дочки на выданье засиделись, пытались ненавязчиво так свести меня со своими чадами, какие-то молоденькие вертихвостки откровенно строили мне глазки, хлопая ресницами. Я оставался ко всему этому холоден, как айсберг в океане. Хотя молодой организм требовал естественных потребностей. И, кажется, надо было этим заняться. Не вечно же только оружием заниматься.

И вот, во время одного из таких вынужденных визитов в столицу, когда я только-только отчитался перед Государем об очередных успехах (и, чего уж греха таить, неудачах) в Игнатовском, и уже собирался откланяться, чтобы пулей метнуться обратно к своим печам и станкам, меня догнал запыхавшийся, как загнанная лошадь, адъютант Брюса.

— Петр Алексеич, ваше благородие! — выпалил он, едва переводя дух. — Яков Вилимович срочно вас к себе кличут! Дело не терпит отлагательства!

Брюс по пустякам не стал бы так суетиться. Если «срочно» и «не терпит отлагательства», значит, дело пахнет керосином, и запашок этот явно не из приятных.

Глава 8

Интерлюдия 1.

Вечерний сумрак медленно окутывал стены старинного монастыря, затерявшегося в густых лесах подмосковья, вдали от суетной и шумной столицы, где кипели страсти и вершились судьбы империи. В одной из келий, скупо освещенной лишь колеблющимся пламенем одинокой восковой свечи, за простым дубовым столом сидел Митрополит Стефан Яворский, Местоблюститель Патриаршего престола. Лицо его, изборожденное глубокими морщинами, хранило печать многолетних дум. Он только что закончил вечернюю молитву и теперь, погруженный в свои мысли, перебирал четки. Тихий стук в дверь нарушил устоявшуюся тишину.

— Войдите, — чуть усталым голосом произнес митрополит, не оборачиваясь.

Дверь отворилась, и на пороге возникла фигура человека среднего роста, одетого в добротный, неброский кафтан темного сукна, какой обычно носили зажиточные купцы или приказчики. Цепкий, изучающий взгляд гостя, да едва уловимый иностранный акцент, с которым он произнес приветствие, выдавали в