Орден Разбитого глаза - Брент Уикс

Нюкаба запустила руку в складки своего хаика и вытащила маленький кремневый пистолет. Высвободив фитиль, она подошла к одному из небольших светильников, расставленных в подвале, положила пистолет на полку, подняла колпак светильника и подожгла шнур.

– Если ты умрешь, находясь под опекой Айрин, твой отец сочтет ее ответственной. Все ее протесты, что тебя убила я, будут казаться ложью, неправдоподобными отговорками. – Она подняла пистолет, взвела курок и закрепила фитиль на месте. – Айрин, конечно, будет в ярости, но она не станет рисковать, приближаясь к Андроссу Гайлу настолько, чтобы он смог отомстить. Она присоединится ко мне.

Нюкаба навела пистолет на лицо Гэвина, сделала шаг вперед, чтобы пуля наверняка не попала в один из прутьев решетки…

Она подмигнула ему, растянув губы в улыбке, и он едва не улыбнулся в ответ, но потом понял: нюкаба не подмигивала – она целилась, зажмурив правый глаз. На него смотрел только левый, «Проклятый обвинитель», в то время как око Орхолама, «Благословенный искупитель», был закрыт.

Гэвин на долю секунды перевел взгляд вверх, за ее плечо, где располагалась дверь, и на его губах мелькнула мимолетная усмешка.

Нюкаба бросила взгляд на дверь, и в этот момент Гэвин ринулся вперед. Шмякнувшись всем телом о решетку, он вытянул руку, протиснув плечо между прутьями так далеко, как только мог. Вот он дотянулся до ее руки с пистолетом… на долю секунды перехватил оружие… но, лишенный среднего и безымянного пальцев, не смог его удержать! Пистолет выпал из руки нюкабы и ударился о стену. Грохнул выстрел. Подвал зазвенел от визга рикошетов.

Когда отгремели последние отзвуки, они еще какое-то время стояли, уставясь друг на друга. Гэвин протащил руку обратно сквозь прутья и принялся ощупывать себя, удостоверяясь, что остался невредим. Кажется, пуля его не задела, однако обрубки отсутствующих пальцев снова начали кровоточить. «Проклятие! Надо было хватать левой». Его инстинкты еще не приноровились к потере.

Потом он перевел взгляд на нюкабу, чтобы посмотреть, не зацепило ли ее. Она стояла с широко раскрытыми глазами, из ее руки сочилась кровь. Она вытащила платок и промокнула рану на предплечье. Всего лишь царапина. Нюкаба вздохнула с облегчением.

Спустя несколько мгновений в помещение ворвались стражники, привлеченные выстрелом. Парийцы в синих камзолах, вооруженные до зубов, все до единого цветомаги: «тафок амагез», личная охрана нюкабы. За ними прибежали еще несколько человек из домашней охраны Маларгосов. Гэвин поднял руки, показывая, что он безоружен и не представляет угрозы.

– Все хорошо, – сказала им нюкаба. – Со мной все в порядке. Вы можете идти. Мне ничто не угрожает, просто небольшое недоразумение… Почему это у меня…

Она опустила взгляд и приподняла край хаика, закрывавший ее бедро. В ткани виднелась маленькая дырочка. Однако взгляд Гэвина невольно опустился ниже – к луже крови, собиравшейся вокруг ее ног. Крови было много. Так бывает, когда пробита артерия.

Нюкаба покачнулась. Ее глаза закатились, и она рухнула на пол.

Глава 60

Верховный люксиат

Письмо в моей руке несет смерть. Разумеется, само по себе это не делает его порочным. Однако внутренний свет говорит мне, что в нем тьма.

– Сам Орхолам заставил землю вращаться, младший брат, – говорит мне брат Таулеб.

Таулеб – один из шести верховных люксиатов. Я нервничаю уже оттого, что говорю с ним. Он не закончил фразу, но я знаю продолжение: «…дабы дать ей и всем ее созданиям отдых от своего пылающего взора. И вот есть время для света и время для темноты».

– Строка, которую нередко толкуют ошибочно, старший брат. Как вы сами указали в «Монологах о первом десятилетии».

Я трус. Как так можно! Смерть – ребенку, едва достигшему возраста посвящения? Кроме того, если подумать, я уже знаю, что ответит брат Таулеб.

Брат Таулеб улыбается. Я слышал, что, еще будучи молодым люксиатом, он был известен своей красотой и богатством. У него была роскошная борода, по-аташийски унизанная золотыми бусинами и умащенная мирром. Его мать после того, как ее первого мужа убили в Кровных войнах, вышла замуж повторно и была вынуждена отдать Таулеба в Магистериум, чтобы не портить новому супругу родословную. Однако Таулеб оставался ее любимым ребенком, и она осыпала его подарками.

– Квентин Нахид, – провозглашает он, – первый из своей когорты, ученик высшего ранга, дисциплинированный и серьезный молодой человек. Отличается глубоким умом, блестящий ученый, возможно, даже гений. Тем не менее следит за своей речью, дабы не осрамить своих меньших братьев… Я не случайно попросил именно тебя, Квентин, выполнить для меня эту задачу. Ты ведь знаешь, как заканчивается эта цитата из моего трактата, не правда ли?

– «Однако то, что некоторые люди неверно толкуют истину, не должно заставлять всех остальных отказываться от нее», – отвечаю я.

Да, есть время для тьмы, для тайн, для обмана… Но большинство ученых согласны в том, что это время приходит лишь в крайних обстоятельствах – например, во время праведной войны, когда человек не может открыто провозглашать свои намерения, чтобы не потерпеть поражение, или ради защиты невинного от порочных властей. Хотя, разумеется, зная об этих приведенных в писании исключениях, каждый тиран и лжец стремится доказать, что именно его случай подпадает под эти исключения.

Но здесь-то речь об убийстве!

– Все мы братья под светом, старший брат, – говорю я. – Разве этому мальчику не следует предоставить возможность покаяться в своих прегрешениях? Наверняка в столь молодом возрасте он не окончательно потерян для света.

Ведь он всего лишь на шесть лет младше меня. Если бы мне в его годы довелось предстать перед Судом… Нет, невыносимо даже думать об этом! Я и сейчас далеко не невинен. Впрочем, я больший грешник, чем многие из моих братьев.

– Твое чутье тебя не подводит, Квентин, и твое сердце полно сострадания, – говорит брат Таулеб. – Братья были правы относительно тебя: здесь не только ум, но также сердце, подобное сердцу самого Орхолама.

Мое сердце колотится как сумасшедшее. Братья разговаривали обо мне? Да еще возносили мне хвалу в таких возвышенных выражениях? Ведь в писаниях эти слова были сказаны в отношении одного из величайших святых! Мое сердце вздымается, но за этим тут же следует ужасная мысль: не совершаю ли я ошибку, обращая похвалу в предмет для гордыни? Гордыня – грех, которым мы добровольно ослепляем себя.

– Признавать правду – не гордыня, Квентин, – говорит брат Таулеб.

То, что один из старших братьев называет меня по имени, само по себе является наградой, которой я вовсе не достоин.

– Мы все равны перед