Режиссер из 45г IV - Сим Симович

темное пальто и безупречно белая сорочка резко контрастировали с серостью распределительных щитов. В помещении было непривычно людно: вдоль стен замерли рослые мужчины в кожаных куртках — бывшие танкисты из батальона Степана, приглашенные Владимиром в качестве «временной группы технического аудита».

Напротив Леманского, потея и нервно комкая в руках засаленную фуражку, стоял Иван Прохорович. За его спиной жались трое ведущих инженеров смены — те самые, что еще вчера разводили руками над «сгоревшим» кабелем.

— Иван Прохорович, я внимательно ознакомился с вашим рапортом о причинах аварии, — голос Владимира звучал негромко, но в пустом зале он обладал весом падающего гильотинного ножа. — «Непредвиденная деградация медных жил вследствие избыточной нагрузки». Красивый слог. Почти поэзия.

— Владимир Игоревич, — зачастил инженер, вытирая лоб платком. — Техника старая, износ запредельный. Мы же предупреждали…

— Техника старая, — согласился Владимир, делая медленный шаг вперед. — А вот кислота, которой были протравлены контакты резервного щита, — свежая. Я бы даже сказал, лабораторной чистоты. Редкий реактив для обычного телецентра, не находите?

Прохорович побледнел. Его глаза метнулись к выходу, но там, прислонившись к дверному косяку, стоял Степан. Оператор неспешно перекидывал из руки в руку тяжелую стальную гайку, и его взгляд не обещал ничего, кроме скорой расправы.

— В пятьдесят четвертом году, Иван Прохорович, — продолжал Владимир, остановившись в полушаге от инженера, — халатность, приведшая к срыву государственного вещания, называется по-другому. Это вредительство. А связи вашего заместителя с администрацией «Мосфильма» добавляют этой истории неприятный привкус заговора.

— Это не я! — сорвался на хрип заместитель, молодой человек с бегающими глазами. — Мне приказали! Сказали, что выскочку надо осадить!

Владимир едва заметно улыбнулся. Это была улыбка человека, который уже прочитал последнюю страницу дела. Он вынул из внутреннего кармана папку с красной полосой — мандат, подписанный лично Шепиловым.

— С этого момента, — Владимир обвел взглядом присутствующих, — технический блок Второй студии объявляется зоной особого режима. Иван Прохорович, вы и ваши помощники уволены. Без выходного пособия и с волчьим билетом в личное дело. Считайте это подарком. Если через час я увижу вас на территории телецентра — папка отправится на Лубянку. Там очень любят истории про кислоту и медные жилы.

Инженеры, не оглядываясь, бросились к выходу. Прохорович постоял еще секунду, глядя на Леманского с ненавистью, смешанной с животным страхом, а затем тоже понуро побрел прочь.

Владимир обернулся к Степану и его людям.

— Занимайте посты. Каждую клемму, каждый винтик проверить. Ни один человек без моего личного пропуска не должен приближаться к передатчику. Степа, принимай командование. Твои ребята теперь — техническая гвардия.

Степан кивнул, его лицо наконец расслабилось.

— Сделаем, Володя. Тут теперь мышь не проскочит без регистрации.

Владимир вышел в коридор. Его шаги по кафельному полу звучали сухо и властно. Он чувствовал, как внутри него что-то окончательно затвердело. Прежний Леманский, который пытался быть «своим парнем» для творческого коллектива, остался в прошлом. Новый Леманский понимал: в этом мире безопасность семьи и дела обеспечивается не вежливостью, а тотальным контролем над инфраструктурой.

Он поднялся в аппаратную, где за пультом уже сидела Хильда. Она видела всё через стекло внутреннего наблюдения.

— Вы стали жестче, Владимир, — тихо произнесла она, не отрывая взгляда от осциллографа. — Прохорович был слабым человеком, но он не был врагом.

— Слабость в руках саботажников опаснее открытой вражды, Хильда, — ответил Владимир, глядя на свои руки. — Я не могу позволить себе роскошь быть добрым, пока за моей спиной пытаются перерезать кабель. Теперь Шаболовка — это наша крепость. И командовать в ней буду я.

Он сел в кресло режиссера, чувствуя, как власть, настоящая, техническая и политическая, наполняет его сознание. Он захватил контроль над «железом». Теперь пришло время заняться теми, кто пытался управлять его словами. Четвертый том перешел в фазу абсолютного сигнала, и Леманский не собирался допускать ни одной помехи.

* * *

Аппаратная была погружена в полумрак, разбавляемый лишь лимонным свечением индикаторов и едким дымом папирос Михаила Петровича Короткова. Цензор чувствовал себя хозяином положения. Его красный карандаш за прошедшую неделю стал весомее режиссерского мегафона: Коротков упивался властью вычеркивать, править и «направлять». Владимир вошел тихо, мягко притворив за собой обитую дерматином дверь. В руках он держал тонкую папку из тисненой кожи.

— Опять правим, Михаил Петрович? — Владимир присел на край стола, сохраняя на лице выражение предупредительной вежливости. — Всё ищете идеологические сорняки в поле чистой физики?

Коротков, не оборачиваясь, пустил струю дыма в сторону монитора.

— Бдительность, Владимир Игоревич, — это не труд, это состояние души. Вот, например, ваш завтрашний сценарий. Рассуждения о «неизбежности глобального обмена знаниями». Звучит как призыв к открытию границ. Исправим на «необходимость демонстрации превосходства советской школы в мировом масштабе».

Владимир усмехнулся, но взгляд его остался холодным.

— Вы поразительно чутки к нюансам. Именно поэтому я пришел к вам за советом. Видите ли, я готовлю серию передач «Лики истории». Хочу процитировать один важный тезис о природе власти и ответственности перед народом. Но текст старый, боюсь ошибиться в акцентах.

Леманский положил перед цензором лист бумаги, на котором было напечатано всего три абзаца. Текст был составлен безупречно: сухой, жесткий стиль, рассуждения о том, что «интересы государства выше интересов личности в периоды великих переломов», и пассаж о том, что «любая слабость руководства есть предательство рабочего класса».

Коротков пробежал глазами строки. Его карандаш завис над бумагой, но не коснулся её. Цензор вчитался внимательнее. Текст пах абсолютной, беспрекословной ортодоксией.

— Сильно сказано, — пробормотал Коротков. — Жестко. По-нашему. Кто автор? Старая гвардия?

— В том-то и дело, что авторство утеряно в архивах, — Владимир доверительно наклонился к цензору. — Но я хочу пустить это в вечернем эфире как эпиграф. Вы, как человек с безупречным чутьем, подпишете? Ваша виза станет для меня гарантией.

Коротков, польщенный тем, что «сам Леманский» пришел к нему на поклон, размашисто черкнул в углу листа: «Согласовано. К.». Он чувствовал, как укрепляется его авторитет. Теперь он был не просто контролером, а соавтором смыслов великого режиссера.

— Благодарю, Михаил Петрович. Вы меня очень выручили, — Владимир бережно убрал лист в папку. — Кстати, вы читали последние закрытые бюллетени? Говорят, сейчас активно выявляют тех, кто в прошлом сочувствовал… определенным уклонистам. Тем,