Режиссер из 45г IV - Сим Симович

небо, и десятками студий. Рядом покоился список имен: новый инженерный состав, кандидатуры редакторов, сетка вещания на следующий год. Больше не было нужды спрашивать разрешения. Завтрашний звонок на Старую площадь превратит эти бумаги в государственные постановления.

Дверь на балкон тихо скрипнула. Алина вошла, кутаясь в длинную кашемировую шаль. Она долго молчала, встав рядом и глядя в ту же сторону, что и муж.

— Эфир прошел безупречно, — произнесла она наконец. Голос звучал отстраненно. — Степан говорит, что такого качества картинки не добивались даже в лучших студиях Парижа. Ты получил всё, что хотел, Володя.

— Я получил инструменты, Аля, — ответил Владимир, не оборачиваясь. — Теперь никто не сможет выключить ток в середине передачи. Никто не посмеет править тексты Хильды. Мы построили крепость.

— Ты построил не крепость, — Алина коснулась его руки, и ее пальцы показались ему неестественно холодными. — Ты построил замок, из которого боишься выходить. Я смотрю на тебя сегодня и вижу человека, который разучился сомневаться. Коротков теперь дрожит при твоем имени, Пырьев отводит глаза… Но где в этом всем ты? Тот Владимир, который хотел просто показывать людям звезды?

Леманский наконец повернулся к жене. В свете комнатной лампы его лицо казалось высеченным из камня. Взгляд был сухим и ясным — взгляд хирурга, который точно знает, где сделать разрез.

— Тот Владимир верил, что добра и таланта достаточно, чтобы выжить в этом времени, — произнес он. — Но это время пожирает романтиков на завтрак. Чтобы сохранить твою возможность рисовать эти тонкие, светлые декорации, мне пришлось научиться душить чужую волю. Чтобы Хильда могла говорить о физике, я должен был поставить цензора на колени. Цинизм — это не потеря себя, Аля. Это броня, которую я надел, чтобы защитить вас.

Алина покачала головой, и прядь волос упала ей на лицо.

— Броня со временем срастается с кожей. Я боюсь момента, когда ты посмотришь на наших детей как на объекты в кадре, которые нужно правильно подсветить.

Она ушла, оставив за собой легкий шлейф аромата жасмина и горькое послевкусие недосказанности. Владимир остался один. Он поставил стакан на перила и вернулся в кабинет.

Он сел в глубокое кресло, глядя на выключенный экран телевизора. Черная поверхность кинескопа отражала его силуэт — резкий, властный, лишенный мягкости. Послезнание, когда-то бывшее его тайным компасом, теперь превратилось в детальную карту территории, которой он владел. Он знал, что будет через пять, десять, двадцать лет. Он знал, как изменятся эти люди, как падут кумиры и как его телевидение станет единственным связующим звеном распадающейся империи.

Он ощущал вкус абсолютной власти. Это было странное чувство — не эйфория, не восторг, а глубокое, ледяное спокойствие шахматиста, который видит мат в тридцать ходов. Он переиграл систему ее же методами. Он расставил своих людей в узловых точках. Шаболовка стала его личным доменом, его Византией, скрытой внутри сталинского СССР.

Владимир взял ручку и размашисто перечеркнул старую смету. Сумма увеличилась втрое. Теперь он мог требовать невозможного. Он будет строить свою башню — символ нового мира, где информация будет принадлежать не партии, а тому, кто управляет ее потоком.

— Циник? — прошептал он в пустоту комнаты. — Пусть так. Но это цинизм созидателя.

За окном начал брезжить рассвет, окрашивая небо над Москвой в нежно-розовые тона. Владимир Леманский закрыл папку. Пятая глава его новой жизни завершилась триумфом воли. Он захватил власть. Теперь наступало время Большой Игры, где ставкой была уже не только его безопасность, а будущее всего огромного пространства, которое завтра утром снова включит телевизоры, чтобы услышать его голос.

Он подошел к зеркалу в прихожей, поправил галстук и посмотрел себе в глаза. В них не было сожаления. Только бесконечный расчет и холодная синева люминофора. Император Шаболовки был готов к новому дню.

Глава 6

Кабинет на Шаболовке был погружен в ту особую, густую тишину, которая наступает лишь после полуночи, когда здание телецентра перестает вибрировать от шагов сотен сотрудников и гула работающих павильонов. Единственным источником света была массивная настольная лампа с зеленым абажуром, отбрасывавшая широкий конус на рабочую поверхность. Владимир Игоревич сидел в глубоком кресле, не замечая, как остывает в тонком стакане крепкий чай.

Перед ним на столе лежала не просто бумага, а огромная, склеенная из нескольких листов ватмана шахматная доска времени. Это был чертеж идеальной недели — сетка вещания, которая должна была стать новой кардиограммой страны.

Владимир перебирал небольшие карточки из плотного картона, на каждой из которых каллиграфическим почерком Хильды были нанесены названия программ. Его пальцы двигались уверенно, как у гроссмейстера, просчитывающего эндшпиль. Послезнание диктовало ему не просто последовательность передач, а биоритмы миллионов людей.

— Сначала — мобилизация, — прошептал Владимир, водружая карточку «Бодрое утро» на слот семи часов.

Он понимал, что человек, проснувшийся под звуки бодрого марша и четкие, лишенные пафоса новости, идет на работу с иным настроем. Ему не нужны лозунги — ему нужен ритм. Владимир закладывал в этот час короткие блоки полезных советов, производственную гимнастику, поданную через эстетику атлетизма, и прогноз погоды, который звучал бы как сводка с фронта созидания, а не как унылое чтение цифр.

Следующий сегмент — «Дневной университет». Владимир передвинул блок карточек на промежуток с десяти до двенадцати.

— Для тех, кто дома, — рассуждал он. — Пенсионеры, домохозяйки, сменные рабочие.

Здесь не должно было быть пустоты. Леманский планировал занять это время образовательными циклами, которые Хильда уже начала разрабатывать: «Тайны микромира», «История великих открытий», «Язык музыки». Он хотел превратить обеденный перерыв страны в интеллектуальную подзарядку. Информация должна была подаваться мягко, как слоеный пирог: семьдесят процентов чистого любопытства и тридцать процентов — нужных смыслов о ценности разума и труда.

Самое сложное начиналось после восемнадцати ноль-ноль. Золотой час. Прайм-тайм, термин, который в этом мире знал только он. Владимир передвинул карточку «Вечерний диалог» в самый центр вечернего блока.

— Семья собирается у экрана, — Леманский прикрыл глаза, представляя типичную московскую или уральскую квартиру. — Они устали. Они хотят тепла, но их мозг всё еще активен.

Сетка вещания под его пальцами превращалась в инструмент тонкой настройки общества. Владимир понимал: если дать человеку только развлечение, он станет управляемым, но глупым. Если дать только идеологию — он станет злым и равнодушным. Идеальный баланс