Режиссер из 45г IV - Сим Симович

— Каждая женщина в Союзе должна хотеть такую же стрижку, как у нашей ведущей новостей. Каждый мужчина должен подсознательно стремиться к той сдержанной элегантности, которую мы покажем в прайм-тайме. Мы создаем новый тип советского человека — интеллектуального аристократа.

Алина взяла кисть и начала наносить тонкий слой краски на макет.

— Это будет красиво, Владимир. Но это будет и очень холодно. Ты создаешь мир, в котором нет места для несовершенства.

— Несовершенства и так достаточно на улицах, — отрезал Леманский. — Телевидение должно быть идеалом. Храмом, куда заходят, чтобы смыть с себя серую повседневность. Твои декорации — это литургия этого храма.

Он подошел к окну и посмотрел на Шаболовскую башню, возвышавшуюся над крышами.

— Мы начнем с заставки «Вечернего диалога». Я хочу, чтобы там была игра теней и света, как в нуарных фильмах, но с оптимистичным финалом. Чтобы музыка Шостаковича или Прокофьева ложилась на твои визуальные ряды так, будто они всегда были единым целым. Мы приучим их к сложной гармонии.

Алина посмотрела на мужа, и в ее взгляде промелькнула тень страха, смешанного с восхищением.

— Иногда мне кажется, что ты не человек из будущего, а инженер, который собирает огромный часовой механизм. И мы все — только шестеренки в нем.

— Шестеренки не умеют чувствовать красоту, — Владимир улыбнулся и коснулся ее плеча. — А ты умеешь. Поэтому ты здесь.

Он покинул мастерскую, когда солнце уже полностью залило комнату. План визуальной экспансии был утвержден. Владимир шел по коридору, представляя, как через несколько месяцев эти образы ворвутся в каждый дом, бесшумно и неотвратимо меняя вкус нации. Он был циничен в методах, но его цель была выше политики. Он строил мир, где красота и интеллект становились единственной валютой, имеющей значение.

Вторая сцена подошла к концу. Леманский обеспечил содержанию достойную форму. Теперь оставалось прорубить «Окно в мир», используя ресурсы Хильды и Степана.

Секретный технический отдел, расположенный в полуподвальном помещении Шаболовки, напоминал не то пункт радиоперехвата, не то лабораторию алхимиков новой эры. Здесь, за бронированной дверью, гул мощных вентиляторов перекрывал стрекот телетайпов, выплевывающих ленты с новостями Reuters и Associated Press. Владимир вошел в помещение, чувствуя, как сухой, наэлектризованный воздух холодит кожу. В центре зала, окруженная осциллографами и мониторами с зеленоватым свечением, Хильда колдовала над массивным устройством записи — экспериментальным видеомагнитофоном, который Степан притащил из недр какого-то закрытого НИИ.

— Взгляни, Володя, — Степан, чье лицо было измазано машинным маслом, указал на экран. — Мы научились «чистить» сигнал с западных спутников и радиорелейных линий. Картинка из Парижа еще плывет, но Лондон мы уже берем почти чисто.

На мониторе возникли кадры: залитые неоном улицы Пикадилли, обтекаемые силуэты новых «Ягуаров» и люди, чьи движения казались непривычно раскованными. Это было «Окно в мир», которое Леманский планировал распахнуть перед советским зрителем — не для того, чтобы ослепить его блеском капитализма, а чтобы привить вкус к глобальному прогрессу.

— «Международная панорама», — произнес Владимир, пробуя название на вкус. — Хильда, нам нужно не просто показывать хронику. Нам нужно создать контекст. Мы будем транслировать их технологические выставки, их архитектурные конкурсы, их моду. Но подавать это будем под соусом «изучения опыта для ускорения нашего развития».

Хильда выпрямилась, поправляя съехавшие на кончик носа очки. Ее взгляд был аналитическим, лишенным эмоций.

— Ты предлагаешь опасный контраст, Владимир. Если мы покажем их бытовую технику и дизайн автомобилей без должной идеологической «упаковки», наш зритель почувствует себя обделенным. Это породит не соревнование, а глухое недовольство качеством отечественного ширпотреба.

— Именно этого я и добиваюсь, — Леманский подошел к телетайпу, пропуская ленту сквозь пальцы. — Недовольство — лучший стимул для реформ. Когда директор завода в Горьком увидит в прайм-тайме, какие машины делают в Детройте, он не сможет больше оправдывать свой брак «трудностями послевоенного восстановления». Мы создадим общественное давление через экран. Мы покажем Запад не как врага, а как высокую планку, которую мы обязаны перепрыгнуть.

Степан хмыкнул, вытирая руки ветошью.

— Ты хочешь использовать их картинку как кнут для наших бюрократов? Смело. Но Шепилов потребует «загнивания». Где мы возьмем кадры трущоб и забастовок, если ты заставляешь меня ловить только блеск и хром?

— Мы дадим им забастовки, Степа, — Владимир цинично усмехнулся. — Но мы покажем рабочих в Лионе, которые бастуют в чистых комбинезонах и ездят на демонстрации на собственных мотороллерах. Зритель сам сделает выводы. Наша задача — расширить горизонт. Мы внедрим рубрику «Зарубежные патенты» внутри «Формулы жизни». Будем разбирать их открытия, заставляя наших ученых двигаться быстрее.

Хильда подошла к столу, на котором лежали бобины с широкой магнитной лентой.

— Технически мы готовы. Мы можем перехватывать их передачи и монтировать их так, что закадровый голос будет направлять мысль зрителя в нужное нам русло. Но мне нужны люди, знающие языки и не боящиеся того, что они увидят.

— Я подберу штат из МГИМО и Иняза, — отрезал Леманский. — Это будут молодые ребята, для которых мир — не карта с флажками, а живой организм. Мы станем первыми, кто покажет Евровидение — как пример «массовой культуры, которую нужно изучать, чтобы противопоставить ей наше искусство».

Владимир подошел к монитору, на котором застыл кадр с современной парижской виллой: стекло, бетон, много света.

— Посмотри, Хильда. Алина хочет перенести эту чистоту линий в наши студии. Если мы объединим визуальный ряд «оттуда» с нашим интеллектуальным наполнением «здесь», мы создадим продукт, который нельзя будет выключить. Мы превратим Шаболовку в главный информационный хаб Евразии.

Степан включил воспроизведение. На экране замелькали кадры скоростных поездов, пронзающих Альпы.

— Нам потребуются мощные передатчики, чтобы транслировать это на всю страну без потери качества, — заметил оператор. — Иначе вся твоя «эстетика прогресса» превратится в кашу из помех.

— Деньги будут, — Владимир посмотрел на своих друзей. — Завтра я иду в Кремль. Я объясню им, что «Международная панорама» — это наше главное оружие в холодной войне. Они думают, что это будет оружие нападения, а я сделаю его инструментом просвещения. Мы научим людей сравнивать. А человек, который умеет сравнивать, — это человек, которого труднее обмануть.

Хильда посмотрела на Владимира с тихим восхищением, смешанным с тревогой.

— Ты строишь очень сложную конструкцию, Владимир. Ты уверен, что сможешь удержать равновесие, когда оба мира начнут