Режиссер из 45г IV - Сим Симович

Владимир подошел к одному из осциллографов. Зеленая нить пульсировала, рисуя ломаную линию его власти. Спецотдел №0 стал его личной спецслужбой. Послезнание научило его главному: в этой стране нельзя просто созидать, нужно контролировать тех, кто может разрушить созидаемое. Он создал систему, которая была автономна. Свои кадры, своя связь, своя правда.

— Увеличьте штат мониторинга, — распорядился Владимир. — Мне нужно знать, о чем говорят в очередях после выпусков «Формулы жизни». Мне нужно знать, какие анекдоты рассказывают о дикторах. И самое важное — следите за Коротковым. Он наш ручной цензор, но страх имеет свойство выветриваться. Каждое его слово, каждый телефонный звонок должен быть на этой ленте.

Степан усмехнулся, оголив зубы в недоброй улыбке.

— Ты строишь государство в государстве, Володя. Тебе не страшно, что однажды за тобой придут не из министерства, а из соседнего здания на Лубянке?

Владимир обернулся. В полумраке подвала его глаза казались абсолютно черными.

— Они придут только в том случае, если я стану слабым. А пока я единственный, кто может нарисовать им имидж великих вождей и успокоить народ красивой картинкой в прайм-тайм, они будут охранять меня лучше, чем собственные дачи. Власть — это не только пистолет в кобуре, Степа. Власть — это право решать, что люди увидят, когда нажмут кнопку включения.

Леманский направился к выходу. На пороге он остановился.

— И еще. Подготовьте для Хильды список частот, на которых работают американские «слухачи». Мы подмешаем в наш технический сигнал немного «белого шума» с математическим ритмом. Пусть их аналитики в Лэнгли ломают головы над секретным кодом, которого не существует. Развлекайтесь.

Владимир вышел в коридор, и тяжелая гермодверь за ним захлопнулась с глухим, окончательным звуком. Он шел по подземному тоннелю, чувствуя себя пауком в центре огромной, невидимой паутины. Спецотдел «Зеро» стал его тихим триумфом цинизма. Он больше не боялся кляуз и доносов. Он сам стал тем, кто пишет сценарии чужих судеб, используя Шаболовку не только как студию, но и как командный пункт.

Наверху Москва готовилась к очередному вечернему эфиру, не подозревая, что под ее ногами пульсирует вертикаль страха и надежды, выстроенная человеком, который решил переиграть само время.

Февральский ветер на окраине Москвы не просто дул — он жалил, пробиваясь сквозь драповые пальто и тяжелые ватники рабочих. Останкинское поле представляло собой хаос из вздыбленной, промерзшей земли, ржавой арматуры и глубоких котлованов, над которыми возвышались скелеты первых башенных кранов. Воздух здесь был пропитан запахом солярки и предчувствием колоссальной стройки.

Владимир Игоревич стоял на краю бетонной платформы, заложив руки за спину. Его длинное темное пальто с поднятым воротником делало его похожим на монумент, воздвигнутый посреди этого индустриального ада. Рядом, переминаясь с ноги на ногу и пряча носы в воротники, стояли главные инженеры треста «Стальконструкция» и проектировщики из Гипрокино.

— Посмотрите вниз, товарищи, — Владимир указал на дно котлована, где уже начиналась вязка арматуры для подошвы фундамента. — Сегодня мы заливаем первый куб бетона. Официальные газеты напишут о «победе социалистического труда» и «новом этапе вещания». Но мы с вами будем говорить о другом.

Леманский медленно обернулся к группе специалистов. В его взгляде, обычно сдержанном, сейчас читалась та самая ледяная прямота, которая заставляла замолкать самых опытных аппаратчиков.

— Эта башня будет высотой в пятьсот метров. Она станет самым высоким сооружением в мире. Но для меня это не просто антенна. Это игла, на которой будет держаться сознание всей страны. И если эта игла даст хотя бы микронную трещину — рухнет всё. Рухнет моя репутация, рухнет ваша карьера, и — я обещаю вам — рухнет ваша свобода.

Главный инженер проекта, пожилой мужчина с обветренным лицом, попытался вставить слово:

— Владимир Игоревич, расчеты проверены пять раз… Грунты сложные, но мы заложили запас прочности…

— Расчеты на бумаге не стоят ничего, когда в дело вступает человеческий фактор, — отрезал Леманский. — Вы все подписали обязательства о неразглашении и персональной ответственности. Я хочу, чтобы вы понимали: с этого дня Шаболовка и Останкино — это единый организм под моим прямым управлением. Любая задержка поставок, любая попытка сэкономить на марке бетона будет расцениваться не как халатность, а как прямое предательство интересов государства.

Владимир жестом подозвал Степана. Тот подошел, держа в руках небольшую стальную шкатулку.

— В этой шкатулке — список всех, кто сегодня стоит здесь, — Владимир опустил взгляд на металл. — Мы заложим его в фундамент. Это не просто традиция. Это ваш залог. Если через пять или пятьдесят лет здесь найдут дефект, история будет знать имена тех, кто стоял у истоков. Я хочу, чтобы вы строили так, будто в каждом кубе бетона замешана ваша собственная кровь.

Он сделал паузу, давая словам впитаться в сознание слушателей. Рабочие внизу замерли, глядя вверх на человека, который разговаривал с профессорами и академиками как с провинившимися студентами. Леманский транслировал власть, которая была выше их должностных инструкций. Это была власть воли, подкрепленная осознанием того, что на карту поставлено будущее.

— Вы станете элитой, — голос Владимира смягчился, но в нем появилась опасная, вкрадчивая нота. — Те, кто выдержит этот темп, получат квартиры, премии, звания и личную защиту Шепилова. Моя система своих не бросает. Но она перемалывает тех, кто пытается играть в свои игры за спиной архитектора.

Он взял лопату, поданную Степаном, и первым бросил ком промерзшей земли в котлован, прямо на стальную арматуру. Следом за ним, по одному, инженеры подходили и совершали этот ритуал. Их движения были скованными, лица — серьезными до бледности. Они чувствовали, что подписывают не просто акт приемки работ, а контракт с человеком, который не прощает ошибок.

— Начинайте заливку, — распорядился Владимир.

Тяжелые миксеры завыли, и первая порция серого, густого бетона хлынула вниз, скрывая стальную шкатулку. Владимир наблюдал за процессом, чувствуя странное удовлетворение. Он только что залил «цемент лояльности». Эти люди теперь были связаны с ним не только работой, но и общим страхом, и общей надеждой.

— Зачем так жестко, Володя? — тихо спросил Степан, когда они пошли к машине. — Они и так боятся. Люди-то проверенные.

— Боятся системы, Степа. А я хочу, чтобы они боялись меня лично, — Владимир сел в «ЗИМ», чувствуя, как тепло салона обволакивает замерзшее